— Не трогай его… — выдавил я, пытаясь приподняться на локтях.
— Лежать! — рыкнул большой и, подойдя ко мне, ткнул носком сапога в плечо. — Смотри и запоминай.
Коренастый ухмылялся. Одной рукой он схватил задние лапы Кроха, а другой ухватил за переднюю, уже однажды сломанную лапу. Зверь забился ещё сильнее, выгнулся, пытаясь дотянуться зубами до руки мучителя. Звуки, что вырывались из его горла, были чем-то между визгом, воем и предсмертным хрипом.
— Смотри, Эйден, — он посмотрел прямо на меня с мерзкой ухмылкой, — Сейчас будет самое интересное.
Я как будто смотрел отвратительное кино в замедленном режиме. Коренастый не просто дёрнул лапу. Ужасно медленно он потянул её в сторону. Послышался глухой хруст, а затем зверь издал вой. О, страшнее этого воя я никогда ничего не слышал.
Тело зверя обмякло, а прежде яростный взгляд погас. В сапфировых глазах осталась лишь пустота. Коренастый с отвращением отбросил его в сторону. Крох тяжело шлёпнулся на грязный пол рядом с разбитым ящиком и замер. Лишь бока прерывисто поднимались.
Закончив, троица собралась у двери. Тощий потряс передо мной моими же монетами.
— Спасибо за приём, — усмехнулся он. — Но это так, на мелкие расходы. Основной долг за тобой.
Он наклонился вперёд.
— Пять золотых марок, Эйден. Пять.
— У меня нет таких денег, — произнёс я, чувствуя, как от боли кружилась голова.
— Знаем, что нет, мы всё хорошо проверили, — ухмыльнулся большой. — Поэтому будешь искать.
Он поднял палец.
— Даём тебе неделю, понял? Потом придём снова, и, если не получим оплату…
Его взгляд медленно прошёлся по лавке, задержался на неподвижном Люмине, скользнул по бесформенному комку шерсти Кроха у очага.
— Тогда закончим начатое. Сожжём твою лавку, поиграем со зверьми, да и с тобой повеселимся.
Мужчина повернулся, толкнул дверь плечом и вышел. Остальные последовали за ним.
Дверь осталась распахнутой, и холодный вечерний воздух ворвался внутрь. Как жаль, что даже он не способен был развеять атмосферу насилия и страха, которая теперь здесь царила.
Я не знал, сколько пролежал вот так, уставившись в открытую дверь и глядя на сгущающиеся сумерки. Может, минуту, может, десять. Время потеряло всякий смысл. Каждая клеточка тела кричала о боли, в голове как будто работал кузнечный молот. Дышать было больно, губа распухла, а из носа сочилась кровь. Но страшнее всего для меня была тишина.
Я заставил себя шевелиться, потому что они могли вернуться в любой момент. Мне нужно было что-то сделать, потому что страх за моих зверей был намного сильнее собственного.
Уперевшись ладонями в липкий от разлитых зелий пол, я поднялся. Перед глазами всё расплылось и начало темнеть. Я схватился за край стола, чтобы снова не рухнуть на пол, и стоял так, заставляя себя глубоко дышать, пока помещение не перестало вращаться.