Направляясь к лавке, я вдруг поймал себя на странной мысли — дом постепенно очищался. Даже комната для сна больше не напоминала логово человека, окончательно махнувшего на себя рукой. А что со мной?
Я поднёс рукав рубахи к лицу и поморщился. От ткани тянуло дымом, потом и въевшейся пылью. От меня пахло не лучше, чем от любого грузчика или подёнщика на улице. Утренние обливания холодной колодезной водой помогали проснуться, но грязь от этого не смывалась.
И всё же сегодня утром я впервые за долгое время проснулся в чистоте. Стоило почувствовать разницу, как тело тут же захотело большего — горячей воды, пара и хорошей мочалки. Хотелось снова почувствовать, как смывается грязь и уходит усталость. Мне до ужаса захотелось в душ, вот только здесь о таком и не слышали.
Зато у меня была баня. Что мешает её затопить? Да по сути ничего, разве что почти полное отсутствие дров. Да и одежду постирать давно пора.
Где взять дрова, я не знал, но здравый смысл подсказывал — начать стоит с рынка. Приняв решение, зашагал быстрее.
Рынок уже бушевал в полную силу. Гул голосов, скрип телег, блеяние, мычание и крики зазывал сливались в один непрерывный, оглушительный рокот, бивший по ушам.
Я влился в людской поток и стал медленно продвигаться между рядами. Сладковато-гнилостный дух подпорченных овощей сменялся резким запахом свежевыделанной кожи, тот перебивался дымным ароматом жаровен, где шкворчало мясо. Пряный, пьянящий запах сушёных трав и кореньев смешивался с тяжелым железным запахом крови с мясных рядов. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с навозом и обрывками соломы.
Я проходил мимо лавок, где торговали грубой керамикой — кривыми горшками и мисками; мимо стойки с ржавыми инструментами — серпами, топорами, скребками; обошёл шумный торг за тощую козу. Прохожие толкали меня, задевали локтями, бросали оценивающие, а часто и враждебные взгляды. Но сегодня у меня была цель, поэтому я не обращал на них внимание.
Я свернул в менее людный проход между двумя рядами лачуг, где выставляли не такой ходовой товар. Здесь торговали бондари своими вёдрами и бочонками, старики чинили обувь, а рядом громоздились кучи старого тряпья.
И вот, в самом конце ряда, упирающегося в глиняную стену какого-то склада, я увидел то, что искал — небольшая крытая площадка, на которой аккуратными поленницами были сложены дрова. Я увидел и корявые смолистые сосновые плахи, и ровные светлые берёзовые чурбаки, и груду хвороста, связанную в охапки.
За «прилавком» на обрубке дерева сидел коренастый бородатый мужчина лет пятидесяти. Кожа на его лице была обветренной, а ладони покрыты мозолями. В отличие от других продавцов, он сидел молча и покуривал самокрутку.