Селянка колебалась недолго. Подбежав к Глаше, она осторожно взяла из ее рук кричащего младенца, тихо приговаривая: «Ну, маленький… Сейчас, сейчас я тебя покормлю…» И, бросив строгий взгляд на застывшего с открытым ртом сына, прикрикнула: «Ты слышал?! Проводи госпожу в баню, вода еще теплая со вчерашнего дня».
Добрая селянка, скрылась за занавеской, стала угощать нашего проголодавшегося крикуна.
А малец, словно юркий мышонок, проводил нас с Глашей в баню. Чиркнул спичкой о лучину и стрелой вылетел наружу, наверняка помчался к ребятам, чтобы поделиться новостями.
Баня оказалась тесным, полумрачным чревом, в самом центре которого возвышалась каменная печь. В спертом воздухе густо витал запах сажи и запаренных веников, терпкий и обволакивающий.
Я, робко опустилась на лавку, опасаясь замарать спину о почерневшие от копоти бревна. Глафира, поставив рядом со мной щербатый железный тазик, торопливо принялась наполнять его теплой водой из чугунного нутра печи. Служанка, проворно раздела меня, схватила выпачканное платье и, небрежно бросив его на соседнюю лавку, проговорила: — Я мигом в машину, за чистым бельем да корзиной с едой, Марьюшка от щедрот своих всяких яств нам в дорогу наложила.
Я молча кивнула, подхватила легкий деревянный ковшик и стала плескать на себя теплую воду. Вода, словно живая, смывала усталость, вытягивала ее из самого нутра. Я особенно тщательно терла засохшую на руках кровь. Когда вернулась Глафира, вода в тазике уже иссякла.
— Банных полотенец мы в спешке не захватили, — виновато пролепетала девушка. — Вот, сорочку взяла, у вас их много. Приедем в Москву, отстираю.
— Не стоит ничего забирать, — устало ответила я, вытирая лицо и встряхивая мокрые волосы. — Оставим здесь. Пусть хозяйка сама решает, что с этим тряпьем делать.
Глафира бросила жадный, завистливый взгляд на белоснежную сорочку, украшенную по лифу тончайшим кружевом. Вздохнув, принялась помогать мне, одеваться.
Теплота парной не оставила после себя ни капли истомы, лишь одно неудержимое желание – рухнуть в постель, укрыться с головой одеялом и провалиться в безмятежный сон. Увы, блаженным грезам не суждено было сбыться – нужно было возвращаться в дом, а впереди еще дорога.
Когда мы вошли, Володя опустил плетеную корзину на лавку и принялся извлекать из её недр снедь, бережно укутанную в льняные полотенца: пахучие сыры, лоснящиеся от копчения колбасы, хлеб и румяные пирожки.
— Госпожа… Глафира… Присаживайтесь, откушайте чего-нибудь. Дорога дальняя, — произнес он тоном, не терпящим возражений, и я без пререканий последовала его совету.