Руки священнослужителя, крупные и узловатые, с выпуклыми венами, лежали на Евангелии с той же уверенностью, с какой воин опирается на меч. Пальцы, чуть желтоватые от ладана, двигались неторопливо, будто каждое прикосновение к страницам Священного Писания было осознанным жестом — не просто обрядом, а беседой с чем-то вечным.
Глубоко посаженные глаза под густыми, нависшими бровями горели тихим светом. Казалось, в них отражались все свечи храма, все молитвы, когда-либо произнесённые под этими сводами. Когда он поднял взгляд на нас, то на мгновение мне показалось, что он видит не просто жениха и невесту, а саму судьбу. Всего лишь на долю секунды я почувствовал, что этот священнослужитель прочувствовал всего меня.
— Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа…
Мы опустились на колени.
Кольца, возложенные на аналой, сверкали в свете свечей. Моё — простое, золотое, с выгравированным гербом рода Ермаковых. Её — украшенное небольшим бриллиантом, окружённым великолепными сапфирами.
— Обручается раб Божий Игорь рабе Божией Анне…
Я почувствовал, как её пальцы слегка дрожат, когда надевал ей кольцо. Затем моя очередь — металл, тёплый от её прикосновения, скользнул по моей фаланге.
— Господи, Боже наш, славою и честию венчай их на небесах.
Голос священника сливался с пением хора. Венцы опустились — сначала на мою голову, потом на её.
— Прими венец их в Царствии Твоём…
После венчания гости высыпали на церковный двор, где уже гремели бубенцы запряжённых троек. Утренний воздух звенел от смеха и пересудов — деревенские бабы в цветастых платках тут же принялись осыпать нас с Анной молодых пшеном, приговаривая:
— На детушек, на богатство, на долгую радость!
Праздник перешёл в просторную графскую усадьбу, хотя сам её хозяин после венчания велел убрать половину позолоты и сервировать столы по-семейному. Дубовые скамьи, домотканые скатерти, глиняные горшки с щами да чугунки с гречневой кашей — всё дышало русским народным духом. Помпезный граф неожиданно изменился, попытавшись добавить всё большей народности.
Первым поднялся Семён, бряцая ножнами с саблей:
— Эх, пропью шапку, коли не выпью за молодых!
Казак подхватил стопку водки, залил её в рот, рванул со стола каравай и, отломив мощную горбушку, обмакнул её в хрустальную солонку и подбежал к нам, протягивая хлебобулочное изделие.
— Откушайте вместе, чтоб век не браниться!
Анна смущённо укусила краюшку, а я хватанул мощный кусок, почувствовав, что моя новоиспечённая не просто так поскромничала, специально позволив мне победить в этом фальшивом традиционном соревновании. Едва я оторвал часть каравая зубами, как сразу грянуло дружное «Горько!».