— … чтобы сестре было хорошо, — закончил юноша, всё же не удержавшись от лукавого взгляда.
Я холодно улыбнулся будущему шурину: — Обещаю.
Церковь Святого Исаакия сверкала позолотой и сотнями горящих свечей. Высокие своды, расписанные ликами святых, словно парили над нами божественными облаками, а густой аромат ладана смешивался с тонким запахом белых лилий, усыпавших драгоценный алтарь.
Я стоял у аналоя, сжимая в руках тяжёлое Евангелие в серебряном окладе, и чувствовал, как учащённо бьётся сердце. Рядом, чуть поодаль, выстроились свидетели — Семён в парадной черкеске с кинжалом на поясе и Пётр Ливен, неожиданно серьёзный в своём строгом фраке. Он нисколько не уступал остальным взрослым мужчинам сегодняшнего дня, несмотря на собственный недуг. Бывший дипломат был человеком, способным заткнуть всех одним только взглядом, и эта внутренняя мощь вызывала внутри меня трепет. Мало ранее я встречал подобной силы людей, но мой будущий тесть оказался именно такой серьёзной фигурой.
Толпа гостей — родня Ливенских, друзья домов, высший офицерский состав Томской губернии, фабриканты, богатые купцы, казаки — заполнила храм. Шёпот, шорох шёлковых платьев, лёгкий звон шпор… Всё сливалось в единый гул, который вдруг оборвался, как по мановению дирижёрской палочки.
Заиграл хор.
Я обернулся. В проёме двери, залитая мягким светом, падающим из-под купола, стояла Анна.
Белое платье, расшитое серебряными нитями, лёгкая фата, сквозь которую угадывались её черты… Она шла медленно, опираясь на руку отца, и мне вдруг показалось, что время остановилось. Николай Петрович, обычно невозмутимый, сегодня с трудом скрывал волнение — его губы плотно сжаты, а в глазах, обычно холодных, читалась глубокая нежность.
Граф Ливен бережно передал мне её руку — тонкую, почти невесомую в моей ладони. Она была прекрасна как летний рассвет и столь же свежа. Девушка казалась мне едва ли не сошедшей со страниц романов Серебряного века — прекрасной, чарующей, пленительной. Анна заставляла сердце трепетать даже несмотря на то, что мы были знакомы всего по нескольким встречам. Она была молода, я чуть старше, но даже так сегодняшнее событие заставляло мои ноги дрожать страшнейшим образом.
— Берегите её, князь, — тихо сказал старый дипломат.
— Жизнь свою положу, но она будет счастлива, — всё также тихо заверил я Ливена.
Священник стоял перед аналоем, словно высеченный из старого дуба — высокий, чуть сутулый, с седой бородой, которая, как серебряная река, ниспадала на его рясу. Лицо священника было изборождено глубокими морщинами, каждая из которых казалась отметиной прожитых лет и тысяч прочитанных молитв. Однако в этих морщинах не было ни усталости, ни тяжести — лишь спокойная, почти царственная мудрость, будто он знал все тайны, которые когда-либо шептали под сводами этого храма.