Великий князь медленно повернулся. Его лицо, обычно аристократически-бледное, теперь напоминало цвет очень спелого помидора, а сжатые желваки напоминали два выступающих холма.
— Молчать! — рявкнул брат императора так, что задрожали толстые стёкла в витринах с фарфоровым сервизом. — Ты, сукин сын, смеешь являться ко мне после того, что натворил⁈ Ты не только опозорил собственную честь, но и генерала Семёнова.
Рюрикович бросил на стол свежий номер «Столичного вестника», где под рубрикой «Горячие происшествия» прямо на главной странице мелькала богатая заметка о происшествии подле московского элитного ресторана.
— Дуэли запрещены высочайшим указом! Запрещены, чёрт бы тебя побрал, Ермаков! — великий князь едва сдержался от того, чтобы вновь не ударить кулаком по многострадальной столешнице. — А ты, щенок, устроил цирковое представление перед всем городом! Перед столичными жителями самого громадного государства! Ты думаешь, что можешь просто так нарушать законы, если получил мою лояльность! Похоже, что ты действительно поцелованный господом оружейник, но не стоит злить меня.
Я рефлекторно вытянулся по стойке «смирно», чувствуя, как крупные ледяные капли пота скатываются по спине. Я всем телом ощущал беспокойство и гнев, наполняющий августа. Я видел, как его стальные глаза наливаются кровью, как вздуваются крупные вены на шее, как белеют сжимающие столешницу пальцы. Казалось, что если поднести к великому князю спичку, то будет настолько мощный взрыв, что бомбёжка Хиросимы и Нагасаки покажется вечерним фейерверком пьяных празднующих Новый год.
— Ваше Императорское Высочество, позвольте мне объяснить…
— Заткнись, Ермаков. — великий князь сорвался с места и в три длинных шага пересёк кабинет, остановившись вплотную передо мной. От него пахло табаком и чем-то ещё неизвестным — животным, опасным. — Ты думаешь, твои заслуги дают тебе право плевать на уставы? Думаешь, что одни только твои «прогрессивные военные идеи» позволяют тебе ставить себя выше буквы государственного закона?
Рюрикович схватил со стола папку и швырнул её на пол — бумаги рассыпались широким белым веером.
— Вот твоё дело! Вот, что я подписал сегодня утром, когда узнал о твоих ночных приключениях. Знаешь, я сначала хотел подписать твоё разжалование и отправку на службу в Туркестанский гарнизон, сделать там твою службу невыносимой, вычеркнуть твою фамилию из всех списков, но передумал. Считай, что тебе повезло, и я учёл твои прошлые заслуги. Твои предки сделали для государства слишком много, чтобы из-за одного глупого поступка лишать твоё семейство княжеского титула. — с каждым словом он приближал своё лицо так, что мне удавалось без особенных проблем рассмотреть каждую пору на его коже, каждый волос усов и бороды. — Ты отправляешься в Тулу. Сейчас там проверяют твои разработки, и если будет получено утвердительное решение по его эффективности и пригодному для использования в войсках качеству, то нужно будет начать налаживать производство твоего пулемёта. — Рюрикович выдохнул, и теперь гнев на его лице сменился холодной расчётливостью. — Выезжаешь ты завтра и находишься в городе обязан без права выезда. За каждым твоим движением будут следить мои помощники. Никаких салонов, никаких клубов, никаких «Яров». Если я через месяц узнаю или хотя бы услышу всего один слух о том, что ты нарушил мои приказы, то клянусь тебе всем, что есть святого, ты узнаешь, что такое настоящая опала.