Выйдя из станичного правления, сразу к дому не пошел, решил немного прогуляться по станице, да воздуху морозного глотнуть. Думаю, не так уж и много времени осталось до того, как вся эта зимняя красота уйдет, сменившись слякотью и грязью, а там уже и зеленой травкой.
От площади пошел по одной улице, особо не планируя маршрут. Как-то оно само получилось, что ноги привели меня в довольно шумное место — к кузнице.
…Уж так сложилось, что с кузнецом нашим не очень много доводилось общаться. Всего несколько несложных заказов делал у него.
Я остановился у входа, послушал уверенные удары о наковальню. Потом толкнул дверь.
Кузнеца звали Платон Емельянович Соколов. Казак лет под сорок, широкий, жилистый. Руки — будто две кочерги, пальцы в мозолях, взгляд тяжёлый, пристальный.
Знаю, что мастер он отличный. Простые дела берёт охотно, а их у станичников хватает: то подковы, то скобы, то оглоблю выправить, то замок на амбарную дверь починить. Вот только за «новинки» он хватался с неохотой — загружен шибко, да и характер такой: сперва уверен должен быть, что не дурь какую просят.
В кузнице было жарко, как в бане. Дым и угольный дух забивали нос, воздух словно дрожал, а от горна шел жар. Платон Емельянович, не отвлекаясь сунул заготовку в горн, повернул голову и коротко кивнул.
— Здорово дневал, Григорий, — буркнул он.
— Слава Богу, Платон Емельянович. Не помешал?
— Ну как видишь — не дурака валяю, — хмыкнул он. — Ты ежели по делу, так говори. Только быстро. Мне пока железо не дойдёт — болтать некогда.
Я кивнул и постоял молча, глядя, как он вытащил раскалённую полосу, положил на наковальню, пару раз ударил и прищурился, проверяя что-то.
— Ну? — бросил он, даже не глядя.
— Заказ небольшой хочу оставить, — сказал я.
Платон Емельянович остановился на миг, поднял тяжёлый взгляд.
— Опять чего эдакое? — спросил он, будто заранее меня раскусил.
— Полезное, — ответил я. — И в хозяйстве пригодится, и в дороге.
Он фыркнул.
— У тебя всё «полезное». А потом о твоих придумках пользительных вся станица языком чешет, кто хохочет, кто дивится.
Я только усмехнулся и не стал спорить.
Пока он заканчивал с заготовкой, я терпеливо ждал. Наконец кузнец сунул металл в воду — зашипело, пар поднялся. Потом сполоснул руки в рукомойнике, лицо омыл, вытерся полотенцем и встал напротив меня. Сначала серьёзно глянул, потом вдруг смягчился.
— Ты, вьюнош, не тушуйся чай, — сказал он. — И не обижайся, что бурчу. Работы невпроворот. А ещё… — он чуть прищурился, — за Ульянку Тарасову тебе спасибо. Крестницей мне она выходит. Знаю, что лишь благодаря тебе девка вернулась к отцу и к матери.