Кризис, связанный с Агадиром, оставил после себя два твердых убеждения, ни одно из которых, в сущности, не было обоснованным. Немцы были убеждены, что британский флот и армия мобилизованы против них. Это правда, что отсутствие воды в Уилтшире, приведенное в качестве основания для прекращения маневров армии, было таким же поводом, как германские купцы в Южном Марокко. Также правда, что 20 июля генерал Уилсон обсудил с французским начальником штаба детали переброски британских экспедиционных сил во Францию. Но все это были меры предосторожности, чтобы оказать быструю помощь, если Германия нападет на Францию. Флот перемещали только для того, чтобы он мог защищаться, — ничего наступательного в этих действиях не было. Но характер всех этих действий нельзя было объяснить, не раскрыв причины, и потому Германия довольно долго оставалась в заблуждении. В любом случае, когда Меттерних в ноябре намекнул на правду, Вильгельм наотрез отказался ему верить и спросил: «Что может знать об этом гражданский?» Важнее было открытие, сделанное комитетом имперской обороны, когда 23 августа он провел свою самую важную встречу за период до 1930 года. Как выяснилось, если военный план армии предусматривал отправку во Францию шести дивизий, для флота войска были снарядом, который они могли выпустить в любой части европейской береговой линии, которая станет самым слабым местом. Разногласия ликвидировал премьер-министр, единственный человек, способный это сделать: он утвердил армейский план.
Британцы со своей стороны были убеждены, что немцы намеревались напасть на Францию, и только речь Ллойд Джорджа их остановила. Это правда, что Кидерлен желал, чтобы поверили в нападение. Также правда, что некоторые наиболее шумные представители германской общественности надеялись на него, и многие в него верили. Правда и то, что фон Мольтке писал: «Если мы снова выберемся из этого дела, поджав хвост, если мы не можем собраться и проводить энергичную линию, которую готовы поддержать мечом, я уйду, в отчаянии от будущего Германской империи».
Однако нет убедительных доказательств того, что власти предержащие начали всерьез думать о мобилизации.
Переговоры с французами медленно продвигались. Французы сумели взломать немецкий код и, таким образом, узнали о тайных переговорах собственного премьер-министра. А паника на берлинской бирже, якобы вызванная выводом британских и французских фондов, сделала немцев более лояльными. В какой-то момент немцам сказали, что, если они не умерят свои аппетиты, в Агадир отправится французская канонерка и там к ней присоединится английская. Вильгельм пришел в ярость: «Скандал! Наглость! Еще никто не смел мне угрожать напрямую! [Вероятно, он позабыл сэра Эдуарда Малета и сэра Чарльза Хардинга.] Посол должен незамедлительно отправить посредника к французам и в течение двадцати четырех часов получить их заверения, что они а) отзовут свою угрозу, б) извинятся, в) без промедлений сформулируют твердое предложение. Если этого не произойдет в течение двадцати четырех часов, я прерву переговоры, потому что тон, в котором они ведутся, несовместим с достоинством Германской империи и ее народа».