Дежурный дипломат сообщил, что «в любом случае вы должны считаться с фактом, что будет трудно добиться согласия его величества на любые меры, которые он посчитает ведущими к войне». В любом случае из норвежского круиза вернулся не монарх, а послание от него, которое заставило Кидерлена сделать попытку подать в отставку. Он был убежден, «что мы можем обеспечить удовлетворительный результат, только если готовы пойти на все и если другие люди будут это чувствовать и знать. Тот, кто начинает с объявления, что не намерен драться, ничего не добьется в политике». Кидерлен все это время держал в секрете не только карты, но и леди, происхождение которой проще всего описать как неописуемое, поскольку историки так и не пришли к окончательному выводу, сколько в ней русской, французской и черногорской крови. Он наслаждался ее чарами, одновременно используя как двойного агента. Кроме того, всем известно, что больше достойны доверия заявления в любовных письмах, чем в дипломатических депешах. В этот период он отвез ее в Швейцарию и даже в Шамони, где пара скорее почувствовала неловкость, чем высокую честь, обнаружив на вокзале префекта, отправленного по приказу Кайо, чтобы их приветствовать. Заверениями мадам Йонине и всеми прочими способами Кидерлен хотел заставить весь мир думать, что Германия намерена сражаться. Тем самым он желал запугать французов, чтобы они согласились на максимальную компенсацию. По сути, он оказался в положении, когда выбора у него не было, поскольку никто не был готов вернуться к прежнему положению дел и любая попытка Германии остаться в Агадире выглядела бы как повод для войны с Англией.
Британский кабинет стал проявлять беспокойство, когда немцы не объяснили ни свои намерения, ни свои желания. 21 июля мистер Ллойд Джордж, сделавший себе имя во внутренней политике, предложил Грею напомнить о себе миру, включив предостережение Германии в свою речь в Мэншн-Хаус. Грей и Асквит (премьер-министр) увидели преимущество в том, чтобы лидер самых миролюбивых министров публично заявил о своей приверженности твердой политической линии, и Ллойд Джорджу было разрешено сказать, что, «если нам будет навязана ситуация, когда мир может быть сохранен только сдачей тех прочных и полезных позиций, которые Британия завоевала веками героизма и достижений, позволением не считаться с Британией как с великой державой, тогда я могу с уверенностью заявить, что такой мир будет унизительным и нетерпимым для нашей страны».
Такое любительское вмешательство определенно вызвало большой переполох. Насколько благотворными оказались его долгосрочные результаты — вопрос сложный. Оно определенно поддерживало решимость французов упорнее сопротивляться масштабным требованиям немцев и сделало их более невосприимчивыми к британскому давлению. Оно также подстегнуло народный гнев в Германии, где его сочли угрозой войны. Ведь это было первое открытое заявление британского министра, что эта страна, если потребуется, станет воевать с Францией. Четырьмя днями позже Грей сказал Черчиллю, что получил сообщение от германского посла, настолько жесткое, что флот может быть атакован в любую минуту. А флот был не в том положении, чтобы защищаться. Один дивизион находился в Ирландии, другой в Портленде, третий и четвертый распускали резервные команды в портах приписки. На кораблях почти не было угля, а угольщики стояли в Кардиффе из-за забастовки шахтеров, команды — в четырехдневном отпуске, и никаких антитор-педных мер не было принято. Германский флот находился в море уже четыре дня, и никто толком не знал, где он. Следовало принимать срочные меры.