Бюлов дипломатично утверждал, что враждебность с Британией из-за флота была единственным облаком на чистом горизонте, который он оставил своему преемнику. На самом деле положение было намного хуже, чем то, которое в свое время унаследовал он сам. И у себя дома, и за границами собирались силы, с которыми можно было разобраться только радикальными мерами и пожертвованием большого числа священных коров. За некоторые ухудшения был ответствен лично Бюлов. Но во многом ему приходилось мириться с глубинными процессами, которые один человек остановить не мог. Правда, невозможно утверждать, что он отчетливо понимал их тяжесть или что он старался объяснить своим соотечественникам, что их может ждать впереди.
Тени сгущаются
Будучи лейтенантом, Вильгельм со своим полком был размещен недалеко от семейного поместья Бетмана-Гольвега. Вильгельм I знал его деда, и семья считалась подходящей для визита принца.
«Я провел много счастливых часов в этой милой семье… Поскольку у меня при себе не было гражданской одежды, долговязый сын семейства дал мне куртку для стрельбы, которая висела на мне, как большая шинель, что позабавило всех присутствующих. [Бетман был на шесть дюймов выше своего хозяина.] Лояльная и глубоко религиозная атмосфера, царившая в этом доме, доставила мне бесконечное удовольствие».
Бетман-старший однажды позволил себе неслыханную откровенность и сказал: «Ваше величество находит жизнь невыносимой, если Пруссия не рукоплещет вам каждый день, Германия — каждую неделю, а Европа — раз в две недели». Бетман-младший всю жизнь служил прусским чиновником и мало что знал о мире за пределами Германии. Он был умным, интеллигентным человеком, прямым и честным, во многом напоминавшим Каприви. Он всегда тщательно подбирал слова, без намека на юмор. Он хорошо владел ситуацией и держал в узде разные департаменты — лучше, чем Бюлов, — и не сетовал, делал свое дело, даже если было очень тяжело. Когда ветвь пангерманской лиги пожаловалась, что министерство иностранных дел ставит интересы других стран выше интересов Германии, она получила не вежливое уведомление о том, что информация принята к сведению, которое послал бы Бюлов, а категорический отказ принять необоснованные обвинения. Те, кто его любил, говорили, что он обладал энергией «осторожного бюрократа», а на Холдейна он произвел впечатление «честного человека, сражающегося с неприятностями». Бетман был скорее администратором, чем лидером, слишком занятым проблемами настоящего и не вдохновленным видением будущих возможностей. Его положение было, безусловно, трудным. Во внутренней политике ему пришлось лавировать между рейхстагом, с одной стороны, и элитой, прочно закрепившейся в прусском парламенте, при дворе и в армии, — с другой. В международных делах ему и министерству внутренних дел приходилось все время соперничать с военными и моряками, имевшими прямой доступ к императору. Он не мог следовать собственным убеждениям, поскольку обладал наследственным для прусских гражданских чиновников мировоззрением, требовавшим подчинения личных взглядов желаниям короля. Благородство характера отвлекало внимание от консерватизма его мнений, а степень разницы между его взглядами и взглядами, скажем, Грея равноценна ширине пролива между Британией и континентом, на котором господствовала Пруссия.