Через несколько дней Вильгельм, делая смотр войск в Дёберице, впервые использовал термин «окружение», который, являя собой реализованную версию кошмара коалиций Бисмарка, с тех пор в германском официальном словаре стало ругательством. Более того, Вильгельм сослался на то, как Фридрих Великий, окруженный врагами, расправлялся с ними, и объявил о своем намерении сделать то же самое.
«Великий император, — писал один из подданных, — конечно, должен был произнести речь в Дёберице — но было так жарко! По крайней мере, я пытаюсь объяснить всю чепуху, которую он нес, ужасной жарой. Зачем все время говорить? Не думаю, если кто-то постоянно говорит о силе, это значит, что он силен… Ревель на самом деле — это блеф, чтобы доставить неудобство Германии, и особенное неудобство испытывал Вильгельм Великий. То, что это случилось так быстро, — большой успех. Было бы намного мудрее молчать и улыбаться — comme si de rien n’etait et comme si — ce qui est du reste vrai — ни Англия без армии, ни Россия без армии, флота и денег, ни Франция, полностью дезорганизованная, не могли всерьез думать о том, чтобы как-то навредить Германии».
Восхищение проницательностью оценки соседствует с удивлением, что человек, способный ее сделать, мог полагать, что Вильгельм мог держать рот закрытым.
В таких обстоятельствах, однако, неудивительно, что дальнейшие попытки британских министров через германского посла в Лондоне убедить немцев согласиться со снижением темпов строительства флота не дали результата. Они только привели к появлению у неудачливого Меттерниха проблем с хозяином. Ему было сказано, что кайзер не хочет хороших отношений с Англией за счет германского флота. «Если они хотят войны, пусть идут вперед, мы не боимся. Если Англия намерена оказать нам любезность и протянуть руку, при условии что мы ограничим размер нашего флота, такое предложение — неуместная дерзость и большое оскорбление нашего народа и его императора, которое наш посол должен был отвергнуть a limine. После второго аналогичного инцидента кайзер буквально испещрил депешу пометками — всего их было 51. Он считал, что Меттерних ab ovoдолжен был отказаться обсуждать вопрос на основании того, что ‘ни одно государство не может диктовать другому масштаб и характер его вооружения… Он обязан был послать всех этих недоумков к черту. Он слишком мягкотел». Вскоре после этого Эдуард, направлявшийся в Мариенбад, встретился с Вильгельмом в Кронберге, и оба монарха по взаимному соглашению не затрагивали тему флота. Сэр Чарльз Хардинг посчитал своим долгом в весьма сдержанных выражениях предупредить кайзера, что, если германское правительство не пойдет на сокращение кораблестроительной программы, британское правительство будет вынуждено увеличить свою. Вильгельм довольно резко ответил, что у него неверные сведения и что, поскольку морские законы принимаются рейхстагом, не может быть и речи о том, чтобы отступить от них. По словам Вильгельма, которые Хардинг впоследствии отрицал, англичанин сказал: «Вы должны остановиться или строить медленнее» и получил ответ: «Это вопрос чести и достоинства». Через некоторое время кайзер уже говорил людям, что Британия предъявила Германии ультиматум, требуя остановить строительство флота. «Откровенный разговор со мной, в котором я показал зубы, не мог не произвести впечатление. Так всегда следует общаться с англичанами». Король Эдуард по возвращении сообщил, что его племянник невозможен, и, когда заходит речь об ограничении вооружений, он сразу говорит, что по закону флот должен быть доведен до определенного могущества и обратной дороги нет. «Как будто закон не может быть изменен теми, кто его создал».