— Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, — еле слышно проносится у меня над головой.
Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.
Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?
28
МУРАД
Музыка стихает, и мир вокруг будто вновь обретает чёткость, возвращаясь на свои места слишком резко и безжалостно. Я всё ещё держу её в своих объятиях, и на одно безумное мгновение сердце кричит одно — никогда не отпускать, прижать крепче, чтобы весь зал понял: она принадлежит мне, и чтоб ни у кого не хватило смелости это оспорить.
Но я этого не делаю.
«Хочу, чтобы всё было по-настоящему». Какой же я дурак, сентиментальный, распахнутый нараспашку дурак. Она замирает, и мне становится не по себе, Марьям услышала и кажется, я её напугал. Или дал ложную надежду. А может, умудрился сделать и то, и другое одновременно.
В зале снова вспыхивает свет. Гости аплодируют, кричат, свистят. Пузырь нашей интимности лопается с оглушительным треском. Я заставляю себя улыбнуться, отпускаю Марьям и веду её обратно к столу, чувствуя себя так, будто только что пробежал марафон по минному полю.
Остаток вечера проходит в тумане. Я механически отвечаю на тосты, пожимаю руки, улыбаюсь в камеры сотен телефонов, но всё моё внимание сосредоточено на женщине, сидящей рядом. На моей жене. Боже, как дико это звучит. И как правильно.
Она тоже немного растеряна, я это вижу. Отвечает на вопросы невпопад, улыбается чуть натянуто и постоянно теребит край скатерти. Мои слова застряли между нами, как невидимая стена или, наоборот, как хрупкий мост, на который мы оба боимся ступить.
Наконец, когда стрелки часов переваливают далеко за полночь, а последний гость, мой дядя Ахмед, закончив трёхчасовой экскурс в историю нашего рода, засыпает прямо за столом, уткнувшись в тарелку с остатками шашлыка, мама даёт отбой.
— Всё! — объявляет она с властностью фельдмаршала. — Дети спят у тёти Заремы. Родственники разъезжаются. Молодые, езжайте домой. Вам отдыхать надо.
Её многозначительный взгляд в мою сторону не оставляет сомнений, о каком именно «отдыхе» идёт речь. Я делаю вид, что не заметил. Марьям краснеет до корней волос.
Мы прощаемся, и наконец вываливаемся на улицу. Свежий ночной воздух после душного зала кажется пьянящим. Я жадно вдыхаю его, пытаясь проветрить голову от мыслей.
— Ты как? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.