— Как выжатый лимон, — честно отвечает Марьям, запутавшись в подоле своего наряда.
Помогаю ей устроиться на сиденье, заталкивая в салон метры белого шёлка. Её волосы пахнут пионами и чем-то сладким, как сахарная вата.
Дорога до дома проходит без слов, но это молчание не нуждается в заполнении: сказано слишком много, и теперь каждому нужно время, чтобы осмыслить услышанное. Она сидит, слегка откинув голову на подголовник, её взгляд блуждает по огням города, мелькающим за окном. Свет фонарей нежно скользит по её лицу, подчёркивая изящные черты. Красивая. Но не поверхностной красотой, к которой я привык — не глянцевой, как у тех женщин-кукол из моего прошлого, а наполненной жизнью. Настоящей.
Вспоминаю, как она спустилась по лестнице в своём дурацком сером халате, растрёпанная, сонная, без капли косметики. И в тот момент я понял, что пропал. Окончательно. Потому что она была в тысячу раз прекраснее, чем сейчас, в этом идеальном наряде и с профессиональным макияжем. Она была домашней. Моей.
Подъезжаем к дому. После свадебного гула непривычно тихо. Я выхожу из машины, обхожу её, чтобы открыть Марьям дверь, и протягиваю руку. Она без колебаний вкладывает в мою ладонь свои тонкие, прохладные пальцы.
И мы входим в наш дом. Впервые как муж и жена.
Внутри темно и тихо. Только часы в холле мерно тикают, отсчитывая первые минуты нашей новой, фальшивой-настоящей жизни. Щёлкаю выключателем. Мягкий свет заливает прихожую. Марьям стоит посреди неё, и выглядит совершенно потерянной.
— Кажется, мы выжили, — говорю, чтобы нарушить паузу.
Она устало улыбается.
— С трудом. Мне кажется, я улыбалась последние пять часов без перерыва. У меня сейчас сведёт челюсть.
— Иди, прими душ, отдохни.
Марьям соглашается коротким движением головы и делает шаг в сторону лестницы, но тут же останавливается, беспомощно оглядываясь на свой наряд.
— Кажется… у меня проблема.
Подхожу ближе.
— Что такое?
— Я не могу это снять. Сзади какая-то хитроумная система из миллиона пуговиц и крючков. Патимат и тётя Зарема затягивали меня в него в четыре руки.
Хмыкаю. Конечно. Крепость, а не наряд.
— Повернись.
Послушно поворачивается спиной. Я смотрю на тонкую цепочку из крошечных, обтянутых шёлком пуговиц, которая тянется от шеи до самой поясницы.
— Так, — деловито говорю, потирая руки. Я управляю сотнями сотрудников и проворачиваю многомиллионные сделки. Неужели я не справлюсь с каким-то нарядом?
Три минуты спустя я понимаю, что ошибался. Жестоко ошибался.
Эти застёжки не просто маленькие. Они микроскопические. Жемчужные блохи, проклятые садистом-ювелиром, который явно ненавидел всё мужское население планеты. А петельки для них, кажется, сделаны из паутины. Мои пальцы, привыкшие к боксёрской перчатке и тяжёлому рулю, кажутся на их фоне неуклюжими сардельками.