— Да что это за издевательство! — рычу, в десятый раз безуспешно пытаясь подцепить очередную жемчужную горошину. — Кто это придумал? Маркиз де Сад?
— Дизайнер, — доносится до меня тихий, сдавленный смешок. — Просто будь осторожнее, не порви. Оно, кажется, стоит как чугунный мост.
— Я не собираюсь рвать вещь, которая стоит как чугунный мост! — возмущаюсь. — Я её одолею честным путём.
— Мурад, — в её голосе проскальзывают опасные нотки веселья. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Может, вызвать специалиста? Ювелира? Или сапёра?
— Очень смешно.
— Просто странно, — продолжает она невинным тоном. — Открытие нового ресторана ты проворачиваешь мгновенно. А тут уже десять минут воюешь.
— Семь, — огрызаюсь. — И ресторан не пытается меня соблазнить каждым вздохом.
Она замирает. Я тоже. Чёрт. Вырвалось само.
— То есть… наряд пытается? — её голос дрожит от смеха.
— Стой смирно.
Я злюсь. На дизайнера-садиста, на эти дурацкие застёжки, на собственную неуклюжесть. Но больше всего я злюсь на то, что мои руки дрожат… не от злости.
Потому что каждый раз, когда мои пальцы случайно касаются её кожи, по телу пробегает разряд. Её кожа тёплая, гладкая и пахнет ванилью. Я вижу, как на её шее от моих прикосновений поднимаются крошечные мурашки, и у меня сбивается ритм сердца.
Вспоминаю всех тех женщин, чьи наряды я расстёгивал раньше. Молнии, которые скользили вниз легко и механически. Как это было просто. Бездумно и пусто. Я даже не запомнил их лиц, чёрт возьми. Просто череда одинаковых силуэтов в дорогих тряпках.
А сейчас… Сейчас каждое прикосновение к Марьям ощущается как событие, открытие, преступление и благословение одновременно.
— Может, ножницы? — предлагает она с ноткой отчаяния в голосе. — У меня в сумочке есть маникюрные.
— Никаких ножниц! — отвечаю слишком резко. — Я сказал, что справлюсь.
Отступаю на шаг. Выдыхаю. Встряхиваю руками, как боксёр перед выходом на ринг. Марьям оборачивается и смотрит на меня с удивлением.
— Ты в порядке?
— Отлично, — бурчу. — Просто взял тайм-аут. Тактическое отступление.
— Это свадебный наряд, а не вражеская армия.
— Вражеская армия была бы проще.
Она фыркает. Я снова подхожу к ней, на этот раз с новым рвением. Сосредотачиваюсь. Дышу. Перестаю думать о том, как близко она стоит, как пахнут её волосы, как хочется зарыться в них лицом и забыть обо всём на свете.
Двадцать пятая застёжка. Мои костяшки задевают её позвоночник, и она вздрагивает.
— Извини.
— Ничего, — шепчет. — Продолжай.
Тридцать седьмая. Ткань начинает понемногу сползать, открывая верх её спины. Лунный свет из окна ложится на её кожу серебряными бликами.