— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.
Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.
Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.
— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.
— А та женщина в зелёном?
— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.
Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.
— Это продолжается с девяносто второго года.
— С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.
— У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.
Фыркаю.
— Утешительно.
— Сейчас будет первый танец, — предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. — Готова?
— Нет.
— Отлично. Пошли.
Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.
Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.
Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.
Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.
Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.
— Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? — хрипло спрашивает он.
— У меня был хороший визажист, — пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. — И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.
— Дело не в визажисте, Марьям.
Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.
— И не в стилисте, — его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. — Дело в тебе.
Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.