Первый мой порыв – это броситься к решётке, которая отделяет «камеру для подозреваемых» от «зоны для бесед». Уцепиться за прутья, закричать, что это не я, что это ошибка.
Но мне настолько стыдно, что он видит меня здесь, в этом вонючем, позорном месте, в роли задержанной, что я бы хотела провалиться сквозь бетонный пол, раствориться, исчезнуть. Лишь бы не смотреть папе в глаза. Он ведь меня предупреждал. Сколько раз. Каждым взглядом, каждым жёстким словом про Сабуровых, когда речь заходила о чём-то, что пахнет криминалом. А я… я наивная дурочка. Я думала, что любовь – это волшебный щит, который оградит меня от всего плохого. Что я смогу переделать реальность под свой розовый сценарий.
Я не могу поднять на него взгляд. Я уставилась в свои колени, в скомканный подол платья. Каждый нерв в теле кричит от стыда и унижения.
Отец неспешно подходит к решётке, останавливается.
– Ну что, навеселилась?
Я закусываю губу до боли, пытаясь сдержать новый приступ слёз. Они всё равно катятся по щекам, горячие и солёные, падают на руки.
– Папа, я… – хриплый шёпот вырывается из горла. Больше слов нет. Только этот бессвязный, жалкий звук. «Я» что? Не виновата? Но факты – против меня. Ошиблась? Да, ужасно. Подвела тебя? Да, полностью.
Я рискую поднять глаза, всего на долю секунды. И встречаю его взгляд. В этих глазах, которые я знала с детства, где всегда пряталась улыбка, даже когда он ругался, сейчас нет ничего знакомого. Только глубокая, всепоглощающая усталость. И разочарование. Такое густое, такое тяжёлое, что, кажется, оно давит на мои плечи, заставляя согнуться ещё сильнее.
Отец смотрит на меня, и я понимаю – он видит не свою дочь, попавшую в беду. Он видит итог. Итог своего воспитания, своих предупреждений, своих страхов. Он видит ту самую катастрофу, от которой пытался меня оградить, и которая, несмотря ни на что, случилась. И случилась самым позорным образом.
Тишину взрывает одно-единственное слово:
– Выйди.
Отец даже не смотрит на лейтенанта. Он произносит это в пространство, но адресовано оно ему. И в этом одном слове – такой объём неоспоримой власти, такой холодный приказ, что воздух в комнате будто замерзает.
Лейтенант, который казалось, пытается вжаться в стену, дематериализоваться, стать таким же сереньким и невыразительным, как краска на этих омерзительных стенах, дёргается.
« Ещё немного, и он сольётся с ними, такой же серенький и безликий ».
– Не положено… – хрипит он, и голос его – жалкий писк, полная противоположность тому, каким он был минуту назад.