« Лучше б ты мозги искать любила, вот это б мы зажили ».
– Не думала, – перебивает он снова, и в его голосе впервые прорывается раздражение. – Вот в этом вся ваша проблема. Не думаете. Папенькины дочки.
– Но знаешь что, Кара? – его голос снова становится тихим, почти заговорщицким. – Судье твои слёзки и красивые глазки не помогут. Ему помогут факты. А факты такие: ты задержана с наркотиками. В крупном размере. Отрицание только усугубит твоё положение. Мы можем сделать эту историю… тихой. Или очень громкой. С привлечением прессы. С допросом твоего уважаемого отца. С обысками в вашем красивом доме. Как думаешь, что папочка выберет? Спасти репутацию семьи или дочку, которая связалась с отбросами и ещё и наркотики припрятала?
Картина, которую он рисует, чёткая и невыносимая. Отец. Его лицо, искажённое разочарованием. Позор. Пресса. Шёпот за спиной. Я не просто подведу его – я уничтожу всё, что он строил.
– Мне нужен один твой вменяемый ответ, – говорит лейтенант. – Признай, что ваза была у тебя. Что ты знала, что в ней. Для протокола. Остальное… мы уладим. Тебе грозит условный срок, максимум – штраф. Папа заплатит, и все будут счастливы. Ты же не хочешь, чтобы из-за этой ерунды твоя жизнь превратилась в ад?
Его глаза смотрят прямо в мои. В них нет сочувствия. Есть только холодный прагматизм сделки. Он предлагает сделку с дьяволом. Признать вину, которой нет, чтобы избежать большего зла.
Признаться? Подписать себе приговор? Стать в их глазах тем, кем я не являюсь?
Но если не признаться… Они уничтожат отца. Они сделают это. У них есть рычаги.
Внутри всё разрывается. С одной стороны – собственное будущее, пусть и с клеймом. С другой – будущее семьи, которое я поставлю на кон.
Лейтенант видит мою борьбу. Он терпеливо ждёт.
И в эту самую секунду дверь с громким, оглушительным скрежетом отлетает в сторону, ударяясь о стену.
Звук такой резкий, что я вздрагиваю всем телом, инстинктивно вжимаясь в стену. Лейтенант подскакивает на ноги так стремительно, что стул с грохотом опрокидывается назад. Он бледнеет на глазах, буквально на моих глазах кровь отливает от его лица, оставляя кожу землисто-серой. Он пытается выпрямиться, принять стойку «смирно», но нога зацепляется за ножку опрокинутого стула, и он чуть не валится на пол, судорожно хватаясь за край стола. На его лице самый настоящий, животный страх. Тот, от которого сводит желудок и холодеют пальцы.
А после… после я вижу отца.
Дверной проём за его широкими плечами кажется тесным. На нём тёмное, безупречно сидящее пальто, лицо – каменная маска. Его глаза, обычно такие тёплые для меня, сейчас – два осколка чёрного льда.