Отец в эту же секунду поворачивается в его сторону. Не всем телом. Только головой. Медленно. Это движение страшнее любого рывка. Его взгляд теперь целиком направлен на полицейского.
Лейтенант бледнеет ещё сильнее, если это вообще возможно. Его пальцы судорожно сжимают спинку опрокинутого стула. Он не идёт – он почти выбегает за дверь, таща стул за собой, который скрежещет по линолеуму. Дверь захлопывается.
« Вот предатель! А нас забрать?! »
Теперь мы одни. Тишина становится оглушительной. Давящей. Она заполняет пространство между прутьями решётки, упирается мне в грудь.
– Пап… – начинаю я снова, и это слово звучит как вопль о прощении, которого я не заслуживаю.
– Кара. – Отец перебивает меня. – Я не буду говорить о том, что я тебя предупреждал. Судя по всему, это и так очевидно. Давай поговорим о том, что ты делаешь со своей жизнью.
Нужно говорить о том, что я сейчас состою на девяносто девять процентов из стыда? Из жгучего, разъедающего чувства, что я – позор, воплощённая ошибка, стоящая по ту сторону решётки от своего отца?
– Пап, но я же не думала, что…
– А пора начать, дочь. – Он не повышает голос. – Потому что всё, во что ты попадаешь, происходит с подачи того, что ты не думаешь. Не думаешь о последствиях. Не думаешь о людях. Не думаешь о себе, в конце концов.
Он делает паузу, давая этим словам впитаться, просочиться сквозь кожу, обжечь.
– Папуль, эта ваза… – я пытаюсь ухватиться за соломинку, за единственный, как мне кажется, факт в мою пользу. – Она… Я… Я просто схватила её, когда выбегала. Я даже не смотрела…
– Мне плевать, как она оказалась у тебя в руках, – отрезает он. Голос отца становится жёстче, в нём проскальзывает та самая, знакомая мне, сдержанная ярость. – Подозреваю, что самое главное в этой истории – ты не думала, что из квартиры Сабурова можно что-то вынести, не прихватив с собой «довеска» в виде наркоты. Странно, правда? Ничего не предвещало. Такой мальчик хороший. Чистенький. Белый и пушистый.
Я невольно кривлюсь, как будто он ударил меня по щеке. Потому что он бьёт. Точно, без промаха. По самым больным, самым незажившим местам. По моей наивности, по моей слепой вере, по тому розовому миражу, который я так отчаянно строила.
– Я ошиблась, пап, я… – голос срывается в шёпот. Что я могу сказать? Что признаю свою глупость? Он и так это видит. Видит лучше меня.
– Это зашло слишком далеко, Кара. – Он произносит это тихо, но с какой-то окончательностью, от которой холодеет внутри. – Слишком. И сейчас здесь, в этих стенах, находится не только моя дочь, которую по глупости подставили. Здесь находится и тот, кто её подставил. Осознанно или нет – уже не важно. Следствие будет копать. И оно докопается. До Сабурова. До его дел. До его дружков. И тогда уже будет поздно что-то решать.