Хороший аргумент — к тому же, я никогда не ценил угрозы моим любимым людям. Но недостаточно хороший.
— Мне уже случалось спорить со слугами Полуночи, требующими смерти друг друга. Это всё ещё не повод для испепеления.
Он наконец повернулся ко мне, и я будто ощутил тяжёлый взгляд давно отсутствующих глаз.
— Тогда как насчёт милосердия в качестве повода? Моё существование — пытка, моё тело никогда не станет человеческим, даже пройдя сквозь очищение. Мой разум исчезает во тьме, но даже сейчас я помню слишком много. Семь веков я охранял тайны тех, кто давно обратился в прах, десять веков пребывал в темнице собственной комнаты. Я помню имена всех павших, всех обезумевших, их голоса не умолкают у меня в голове. Вы же милосердны, лорд Виктор, так гласит начало вашего титула. Испепелите меня, найдите замену. Найдите того, кто вновь выберет муки бессмертия вместо забвения.
Всё ещё сомневаясь, я медленно поднял Райнигун, нацелив на чрезмерно высокую фигуру, беспомощно сгорбившуюся в старинном кресле.
«Все мы остаёмся здесь», — сказала мне Терра когда-то бесконечно давно, не желая восстанавливать прочную связь с Полуночью, ни путём очищения, ни путём испепеления. Мне удалось её тогда переубедить, но проблема никуда не исчезла. Для ключевых слуг вечных замков попросту не существовало вариантов покинуть место работы, ни при жизни, ни после смерти. Исключения вроде кастеляна и эмиссаров не противоречили общему правилу, да и в этих случаях Полночь всегда оставалась со своими подданными. И со мной тоже, со мной — в первую очередь.
Все мы от чего-то зависим, и хорошо, когда даётся хоть какой-то выбор, возможность подыскать зависимость по душе. Не только в случае с вечными замками, а в целом, с любой работой, отношениями, жизнью. Я не относил себя к фаталистам и верил в свободу воли, или же хотя бы хотел верить . Иначе можно сходу соглашаться с Альхиретом, что всё предопределено, выжжено на ткани мироздания и так далее. Надеюсь, в последнюю нашу встречу его жизненная философия получила достаточно серьёзный удар.
Все мы хотим не только выбирать, но и иметь возможность сменить выбор. Если не сразу же, то спустя год, пять, десять лет. Я не осуждал бывшего главу тайной службы, попросившего об «увольнении» после тысячи семисот лет службы, в той или иной форме. В Полуночи жили слуги и старше, но их можно было пересчитать по пальцам одной руки, даже если добавить к ним гостей на постоянном пребывании. Мало какая ноша может считаться более тяжкой.
И всё-таки, я опустил револьвер. Неторопливо подошёл, пододвинул ближайший свободный стул и сел напротив, положив Райнигун на стол между нами. То, что в иных обстоятельствах можно было бы трактовать как угрозу, сейчас означало лишь один из вариантов развития событий. Желанный или нет — станет ясно в ближайшее время.