Я резко покидаю машину, перехватывая её на тротуаре. Хватаю за локоть, не заботясь о том, насколько грубо это выглядит.
Она вздрагивает, её глаза, только что равнодушные, расширяются от недоумения, которое в то же мгновение сменяется чистым, незамутнённым презрением. Узнавание мгновенно стирает с её лица всякую маску.
— Артем? Ты что здесь делаешь? – голос ее холоден, как лед, но в глубине зрачков мелькает испуг. Она боязливо озирается по сторонам, ища свидетелей, спасения.
— Нам нужно прокатиться и поговорить, – шиплю я в ответ, сжимая ее руку так, что, наверное, останутся синяки. Мой голос не оставляет места для возражений.
— Ты что, с ума сошел?! Отпусти меня! – Катя дёргает руку, пытаясь вырваться, её глаза мечутся, полные паники. – Что тебе надо?! Отпусти, мне больно!
— Потерпишь, — отрезаю холодно и с ненавистью. — Из-за тебя сейчас моей женщине плохо, так что ты переживешь некоторый дискомфорт.
— Твоей женщине?! – Катя резко, со звериной злобой выдергивает свою руку из моего захвата, её лицо искажено. – Это ты во всем виноват! Ты! Ты сам все разрушил! Не захотел быть со мной! Не купил бизнес Вити! И мы теперь нищие! И мне срать на твою жену и на то, как ей сейчас! Ты сам все это заварил! Надо было не дуру эту выбирать, а меня!
Ярость вспыхивает во мне с новой силой, затмевая разум.
— Дура — это ты, – цежу сквозь зубы, голос дрожит от бешенства. – А она — моя жена. Законная. Тебе что-то привиделось и померещилось. Я в жизни более отвратного зрелища не видел, как в ту ночь, когда ты мне в штаны лезла.
Её лицо перекашивается от злобы.
— Сволочь! Пошел ты со своей Анечкой. Она сидеть будет, ясно?! А ты ей сухари таскать до седых яиц будешь!
Моя рука инстинктивно сжимается в кулак. Слова сами срываются с губ, полные дикой, безумной угрозы:
— Мне проще придушить тебя и сесть самому…
И в этот момент, как гром среди ясного неба, я слышу знакомый голос, прозвучавший совсем рядом, вкрадчиво и зловеще.
— Как интересно…
Резко оборачиваюсь. Виктор. Он стоит метрах в десяти, его взгляд скользит с меня на Катю, на её побледневшее лицо. Катя жалобно ойкает и, словно поражённая ударом, пятится назад, её глаза полны шока.
Виктор делает шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между нами. Каждый его жест, каждое движение массивного тела источает концентрированную, почти осязаемую угрозу.
Его глаза, впившиеся в Катю, горят не просто злобой, а тем диким, недобрым огнём, который появляется у человека, которого предали в самое сердце, затронув его самые глубокие, самые болезненные струны — гордость и власть.