Унижение бьёт, как кипяток. Я стою, дрожа, снимаю свитер, брюки, остаюсь в лифчике и трусах. Холодно, кожа покрывается мурашками, но стыд жжёт сильнее. Она обходит меня, проверяет швы белья, даже под стельки кроссовок заглядывает…
— Зачем это? — выдыхаю потеряно. — Я же… ничего…
— Порядок такой, — отрезает она, царапая ручкой в журнале. — Не ты первая, не ты последняя. Одевайся.
Я натягиваю одежду, пальцы не слушаются, пуговицы выскальзывают. Она кивает:
— Чисто все. Можешь идти.
Слава ждёт в коридоре, зевает, прислонившись к стене.
— Ну, всё? — бросает он, глядя на женщину. — В камеру?
— Да, — она кивает. — Ковалёв сказал, до утра.
Камера. Какое страшное слово… Я не могу сломаться, но ноги подкашиваются. Слава ведёт меня вниз, в подвал, где пахнет плесенью, хлоркой и ржавчиной. Камера — три на три, серые стены, нары с тонким матрасом, в углу — ржавая раковина. Дверь лязгает, как в фильме про тюрьму, и я остаюсь одна.
— Эй, Анна Сергеевна, — Слава стучит по решётке, — адвокат твой пришёл. Ща с Ковалёвым поговорят, может, чего решат. Не реви пока, лады?
Я киваю, но слёзы уже текут. Сажусь на нары, обхватываю колени, пытаясь согреться. Холодно…
Вспоминаю мой аромат, который покорил всех. У которого огромный потенциал. Неужели Воронцов решил отобрать его у меня? Или наказать меня за успех?
Шаги в коридоре. Дверь скрипит. Ковалёв появляется с мужчиной в деловом костюме. На вид ему лет сорок, с сединой на висках и цепким взглядом, как у ястреба.
— Анна Сергеевна, я Игорь Рязанцев, ваш адвокат, — говорит он, голос уверенный, но с теплом, как будто знает, как мне страшно. — Артём меня нанял. Ничего не подписывайте и не говорите без меня, ясно?
Я киваю, горло сдавливает.
— Макс… как он? — спрашиваю глупо, хотя откуда он может знать.
— С Артёмом, дома, — Игорь хмурится, но отвечает. — Артём не отходит от него. Они в порядке. Вы главное держись. Мы во всем разберемся.
Ковалёв, стоящий рядом, хмыкает:
— Ну, Игорь, давай без лирики, время позднее. Заявление от Воронцова есть. Что твоя клиентка скажет?
— Ничего, — Игорь отрезает, его голос как сталь. — Без протокола и меня — ни слова. И наручники зачем нужны были? Она что, на вас с вилами кинется?
Ковалёв пожимает плечами, но в его глазах раздражение.
— Порядок такой.
Игорь бросает на него недовольный взгляд.
— Порядок твой, Антон Борисович, мы знаем, — говорит он, с лёгкой иронией. — И наручники эти… цирк, а не порядок.
Ковалёв только пожимает плечами, будто ему всё равно. У него звонит телефон и он отходит в сторону. Игорь поворачивается ко мне, его голос смягчается: