И только записка Артёма дает силы держаться. Но надолго ли? Вера в хороший исход тает на глазах и я боюсь, что не выдержу, что сломаюсь…
Сижу на диване, с телефоном в руке. Экран давно потух, но я всё равно смотрю в него, будто там, среди пикселей, есть хоть что-то, что даст мне понять, какого хрена вообще происходит.
Макс спит в своей комнате, его дверь приоткрыта, и я слышу его тихое посапывание. Это единственное, что держит меня в реальности. Всё остальное — как чёртов кошмар.
Моя Анютка, которая преодолела мое предательство, которая добилась такого успеха в своем любимом деле, теперь сидит за решёткой, обвиняемая в мошенничестве. Упертая, живая, светлая… Работала, как проклятая, с верой, что честность — это не наивность, а сила.
Где-то внутри я хочу рвать и метать, но на поверхности осталось только одно тупое «как?». Как такое вообще возможно? И кому, мать его, всё это было нужно?
Встаю, начинаю бродить по гостиной, как зверь в клетке. На столе стоит давно остывший кофе, но я даже не притрагиваюсь к нему.
В груди огромный ком, как будто кто-то сдавил сердце и не отпускает. Это не паника, не тот острый, рваный страх, что бьёт по вискам. Это тяжёлое, вязкое осознание, которое оседает в лёгких, как сырой осенний туман.
Я виноват. По самое не хочу. Без смягчающих обстоятельств, без оправданий, которые можно было бы выложить на стол, как козыри в дешёвой игре.
Не защитил. Не удержал. Проморгал тот тонкий, почти неуловимый момент, когда всё ещё можно было повернуть вспять.
А ведь в этом и была моя основная роль. Не просто числиться мужчиной в графе «пол», а быть им по сути, по нутру. Быть щитом, каменной стеной, за которой не страшно укрыться.
Но я? Я выбрал тактику страуса. Спрятался, решил, что дистанция — это мудрость, что время само расставит всё по местам.
«Дай ей остыть», — говорил я себе, словно это заклинание, а не трусость в чистом виде. Пошёл по инструкции для тех, кто предпочитает отсидеться в окопе, вместо того чтобы идти в бой. Мол, само рассосётся. Гений, мать его, бытовой дипломатии, мастер оттягивать неизбежное.
И вот теперь всё летит в тартарары. Я смотрю, как разваливается жизнь и не могу ничего сделать. У меня нет никаких зацепок и рычагов. Контроль? Забудь. Помощь? Только в мечтах.
Я не в состоянии спасти женщину, которую люблю, которая заслужила совсем другое — не это дерьмо, не решётки, не позор, не одиночество.
Сегодня сын смотрел на меня своими большими, наивными, до боли честными глазами. Как котёнок, которого забыли на улице и спросил: «Пап, мама же вернётся?» И что я ответил? «Конечно, сынок, очень скоро».