Я смотрю на Ковалёва, в его усталые глаза и не понимаю, как мой мир рухнул за пару часов. Воронцов, с его идеальной улыбкой, с его «Анна, ты гений», подал на меня заявление?..
— Это не мои подписи, — хриплю, голос дрожит, словно я простужена. — Я ничего не выводила… Воронцов сам все операции подтверждал!
Ковалёв хмыкает, откидывается на стуле, тот скрипит. Слава стоит у шкафа, пролистывая какое-то дело, жуёт резинку и лениво косится на меня.
— Все так говорят, — тянет лениво Антон Борисович. — «Не я, не моё». Давай, Анна, конкретику. Кто в доле был? Юрист твой? Как его там? — он смотрит в папку. — Сергей Петров? Или ещё кто? Назови хоть одного своего подельника.
Юрист… Его имя — как удар под дых. Его «всё чисто», его уверенный голос, когда он листал договора, теперь звучат, как предательство. Он знал? Или это Воронцов все так удачно подстроил?
Я вспоминаю звонки Александра, его восхищения и подписи, которые я видела — или не видела?
Голова кружится, сжимаю руки, ногти впиваются в ладони, чтобы не разрыдаться. Если меня посадят, а все именно к этому и идет, что будет с сыном? Его заберет Артём? Он же обещал заботится о нем, но… после Кати, после всего, что было, я боюсь ему верить. Хотя он и поддержал меня, даже адвоката обещал…
— Я никого не обманывала, — шепчу упрямо. — Это подстава… кто-то подделал…
— Подстава, значит? — Ковалёв ухмыляется, но без злобы, просто устало, как будто слышал это тысячу раз. — Ну, это ты в суде будешь петь. А пока — шестнадцать лямов, подписи, заявление Воронцова. Всё против тебя, Анна Сергеевна. Давай, думай, кто помочь тебе может. Или и дальше будешь шептать о своей невиновности?
Я молчу. Что сказать? Артём делает всё, что может, но он не свидетель. Все кто связаны с Воронцовым ясно дело изначально были его людьми и не помогут мне. Я просто в тупике…
Ковалёв вздыхает, хлопает папкой по столу, будто ставит точку.
— Ладно, подумай, — бурчит он, потирая висок. — Слав, отведи её на досмотр, пусть Людка проверит. И не тормози, мне отчёт к утру сдавать.
Слава сплёвывает резинку в урну, машет мне:
— Пошли, Анна Сергеевна, не тушуйся. Ща всё по-быстрому оформим.
Я встаю, ноги как ватные, иду за ним по коридору. Запах сырости, застарелого табака, скрип половиц — всё как в кошмаре, от которого не проснуться. Мы заходим в маленькую комнату, где ждёт женщина-полицейский — лет тридцати, с тугим пучком, в форме, которая ей чуть велика. Она кивает Славе, тот уходит, хлопнув дверью.
— Раздевайся, — говорит она, голос равнодушный, как будто я ей мешаю чай допить. — До белья. Руки в стороны, ноги расставь.