— Как будто у тебя внутри уже все готово, и миру осталось просто догнать.
Он задумался.
— Наверное, да.
— Самоуверенно.
— А ты не любишь самоуверенных?
— Люблю умных. Самоуверенные часто оказываются пустыми.
Он посмотрел на меня искоса.
— И что, я пустой?
— Пока не решила.
— Жестоко.
— Зато честно.
Он снова рассмеялся. И в этом смехе не было обиды. Только удовольствие. Будто мои колкости
не отталкивали, а, наоборот, интересовали его еще больше.
Мы дошли до набережной. Было ветрено. Вода казалась черной, густой. Фонари только начинали
зажигаться, и город вдруг стал похож на декорацию к чужому красивому фильму.
— А ты? — спросил он. — О чем мечтаешь?
Я пожала плечами:
— Выжить.
— Это не мечта.
— Для некоторых — вполне себе.
Он помолчал. Потом спросил уже серьезнее:
— Ладно. Не отшучивайся. Чего ты хочешь на самом деле?
Я остановилась.
До него мне редко задавали этот вопрос всерьез.
Не «кем ты работаешь», не «на кого учишься», не «какие у тебя планы после сессии», а именно
— чего ты хочешь.
И я вдруг поняла, что ответ у меня есть. Всегда был.
— Я хочу никогда больше не бояться денег, — сказала я. — Хочу заходить в магазин и не
считать мысленно, сколько дней после этого придется жить на гречке. Хочу квартиру, в которой
будет тихо и чисто, и ничего не будет отваливаться от стен. Хочу красивые вещи не по
праздникам, а потому что мне так нравится. Хочу просыпаться и знать, что моя жизнь
принадлежит мне. И еще… — я выдохнула. — Я хочу, чтобы меня выбрали не из жалости. Не
временно. Не пока удобно. По-настоящему.
Он смотрел на меня так внимательно, что мне стало не по себе.
— Ты очень красивая, когда говоришь правду, — тихо сказал он.
— А когда вру?
— Тоже. Но правда тебе идет больше.
Надо было уйти. Сразу. Потому что именно такие фразы и становятся потом причиной самых
больших женских ошибок.
Но я не ушла.
Мы сидели на лавке почти до ночи. Говорили о книгах, о детстве, о родителях, о том, как оба
ненавидим снисходительность, как любим сильных людей и боимся слабости — прежде всего в
себе.
Он проводил меня до общаги. У входа остановился.
Между нами повисла та хрупкая, плотная пауза, когда уже понятно, что дальше будет либо шаг
вперед, либо долгая память о том, что не случилось.
— Можно я позвоню тебе завтра? — спросил он.
— У меня нет телефона в комнате.
— Тогда я приду.
— А если меня не будет?