И второй вопрос: а он знает, что она мне написала?
Но третий вопрос — самый страшный — я даже не хочу формулировать. Он сидит где-то в животе, рядом с маленьким сердцем, и пульсирует болью:
Что мне теперь делать?
Я закрываю глаза. Прижимаю ладони к животу. К тому месту, где внутри меня — жизнь.
И шепчу:
— Прости меня, маленький. Прости, что ты родился в такой хаос.
Сентябрьский ветер раскачивает деревья на обочине. Кленовые листья падают на капот моего черного «Мерседеса». Они красные. Как кровь. Как закат. Как то, во что превратилась моя жизнь за одну секунду.
Я открываю глаза.
Телефон снова загорается. Новое сообщение. От того же номера.
Я не хочу его читать. Но пальцы сами тянутся.
«Вы не против, если я рожу в феврале? Кажется, ваш муж хочет присутствовать. Он так трогательно относится к этому ребенку. Не то что к вашим девочкам. Но вы и сами это знаете, правда?»
Мир исчезает.
Остается только этот экран. Эти слова. И тиканье часов на панели — 18:47.
За сорок минут до того, как я должна была накрыть праздничный ужин.
Марья Ивановна — или, как её называли девочки, «Маняня» — сидела на кухне в доме Багрянцевых и чистила картошку. Ей было шестьдесят два года, из них одиннадцать она работала в этой семье. Она знала Веру с пеленок, Надю — с первого крика, Любу — с той самой минуты, когда Ирину привезли из роддома.
И она знала Святослава.
Маняня вообще много знала. Например, она знала, что у Святослава бывают «поздние совещания» три раза в неделю, и что после этих совещаний он пахнет не кожей и бумагой, а чужими духами. Она знала, что Ирина спит в одиночестве по субботам, потому что муж «ездит на рыбалку» — хотя удочек у него никогда не было. Она знала, что Ирина плачет в ванной, когда думает, что никто не слышит.
Маняня всё это знала. И молчала. Потому что не её дело. Она — няня, а не семейный психолог.
Но сегодня что-то было не так.
Она смотрела в окно на сад, где кружились красные листья, и ждала Ирину. Хозяйка должна была вернуться от гинеколога. Маняня знала про ЭКО, про все попытки, про то, как Ирина надеялась на мальчика.
— Бедная, — вздохнула Маняня вслух. — Родить четвертого в ее возрасте… и ради кого? Ради мужа, который… — она не договорила, потому что в кухню влетела Люба.
— Маняня, а почему у тебя картошка плачет?
— Это не картошка, Любаша, это я плачу.
— А почему ты плачешь?
Маняня вытерла глаза фартуком. Картошка и правда была ни при чем.
— Так, солнышко. Глаза режет от лука.
— Но ты чистишь картошку, — Люба нахмурилась. В свои четыре года она была детективом почище Эркюля Пуаро.