— Можно. Номер 204. Второй этаж, направо по коридору. Курить в номере нельзя, штраф тысяча. Расчетный час в двенадцать.
Она кидает на стойку ключ с брелоком из засаленной пробки от шампанского.
Лестница скрипит под ногами. Стены покрашены масляной краской в тоскливый зеленый цвет. Где-то наверху слышен пьяный смех, звон бутылок. Кто-то празднует. Жизнь продолжается, даже если моя закончилась.
Долго не могу попасть ключом в скважину — руки все еще трясутся. Наконец, замок поддается с лязгом.
Я вхожу и нащупываю выключатель. Под потолком вспыхивает тусклая лампочка без абажура. Свет желтый, болезненный, он не разгоняет тьму, а делает ее грязной.
Комната крошечная. Узкая кровать, застеленная пестрым, застиранным покрывалом. Тумбочка с отломанной ручкой. На полу — вытертый ковролин с подозрительными пятнами. Окно, заклеенное бумажными лентами, дребезжит от порывов ветра.
Холодно.
Это и есть моя новая реальность.
Час назад я была королевой в своем дворце. Теперь стою посреди убогого номера в придорожной гостинице, и у меня нет ничего. Ни дома. Ни мужа. Ни будущего.
Сажусь на край кровати. Пружины жалобно скрипят подо мной, словно вздыхают.
Стены здесь картонные. Слева слышен густой, раскатистый мужской храп. Справа — звуки телевизора и женский голос, визгливо отчитывающий кого-то: «Ты мне всю молодость сгубил, скотина!».
Этот голос… Он вдруг резонирует с чем-то внутри меня.
«Всю молодость сгубил…»
Двадцать лет. Я отдала ему двадцать лет. Родила двух детей. А он…
Он просто завел себе молодую, без проблем, без шрамов от операций, без груза прожитых лет. И она родила ему сына. Легко. Случайно. Между делом.
Обида, горячая и жгучая, как кислота, поднимается откуда-то из желудка. Она прожигает внутренности своим ядом.
Я сползаю с края кровати на пол, прямо на грязный ковролин. Поджимаю ноги, обхватываю колени руками, прячась в мех шубы.
И снова начинаю плакать.
Но теперь это не истерика. Это глубокий, черный плач осознания.
Я плачу о себе. О той дурочке Ане, которая верила в «и жили они долго и счастливо».
Я плачу о том мальчике в переноске, который совсем ни в чем не виноват, но стал разменной монетой в играх взрослых.
Слезы капают на дорогой мех, ворсинки слипаются. Я чувствую, как дрожит все мое тело. Холод из номера пробирается даже сквозь шубу, но внутренний холод страшнее. Он замораживает сердце.
За окном воет вьюга, швыряя снег в стекло. Ей все равно. Миру все равно.
Я одна. Совершенно, абсолютно, бесповоротно одна.
И впереди — долгая, бесконечная полярная ночь.