Холод на площади становится осязаемым, плотным. Он кусает за щеки, забирается под манжеты шубы, щиплет нос. Но мне это даже нравится.
Олег смотрит на меня не как врач, а как старый друг, с которым можно молчать. Но молчать больше не получается. Слова, которые я держала в себе, начинают проситься наружу.
— Расскажите, — тихо повторяет он свою просьбу. — Не про предательство. Про то, что было живым.
Я делаю глоток. Вино кислое, вяжет рот, но тепло разливается по пищеводу, размораживая спазмированное горло.
— Он учил меня водить, — начинаю я, и голос звучит глухо, словно из колодца. — Это было пятнадцать лет назад. Мы только купили первую серьезную машину. Я боялась ее до ужаса. Мне казалось, что этот огромный железный зверь меня убьет. Садилась за руль, и у меня потели ладони так, что руль скользил.
Я закрываю глаза, и картинка всплывает так ярко, будто это было вчера. Запах кожи в салоне, аромат его одеколона с нотками табака и сандала.
— Игорь никогда не кричал, — продолжаю, чувствуя, как улыбка — болезненная, но искренняя — трогает губы. — Он клал свою руку поверх моей. У него были теплые, сухие, очень надежные руки. Он говорил: «Аня, ты управляешь зверем, а не он тобой. Просто чувствуй его». Он вывозил меня на пустые полигоны в пять утра. Мы крутили «восьмерки» часами. И когда у меня, наконец, получилось войти в поворот, не сбрасывая газ, он радовался больше меня. Он смотрел на меня с такой гордостью… Будто я не машину научилась водить, а открыла новый континент. «Моя королева дорог».
Слеза скатывается по щеке, горячая, щекотная. Я не вытираю ее.
— А еще… — память услужливо подкидывает другой слайд. — Помню, как я заболела ветрянкой. В тридцать пять. Температура сорок, я бредила, мне казалось, что стены комнаты плавятся. Я была ужасна: потная, с красным носом, волосы спутались, все тело в пятнах. Ненавижу, когда меня видят слабой. Пыталась выгнать его из спальни, кричала, чтобы он не подходил, чтобы не заразился.
Я делаю вдох, и морозный воздух обжигает легкие.
— А он остался. Он взял отгул на три дня, хотя у него горела важная сделка. Сидел рядом, менял мне холодные компрессы на лбу. Он варил бульон. Сам. Игорь, который даже яичницу толком пожарить не мог, стоял у плиты и варил куриный бульон. Он кормил меня с ложки, как маленькую. Дул на каждую ложку, чтобы я не обожглась. Я помню его глаза тогда. В них было столько нежности, столько страха за меня… Он гладил меня по голове и шептал: «Тихо, тихо, я здесь, я держу тебя». И я верила, что пока он держит, смерть меня не заберет.