Сотни сообщений. Пропущенные вызовы.
Я нахожу контакт «Муж». Палец зависает над вызовом.
Сердце колотится в горле, как пойманная птица. Ну же, Аня! Один звонок. Просто сдайся. Вернись в свою золотую клетку, стань нянькой его ребенку, но зато тебе не будет так больно и страшно…
Стук в дверь. Резкий, требовательный.
Я вздрагиваю, роняя телефон на кровать.
— Анна.— голос Олега.
Я на негнущихся ногах иду к двери. Открываю.
Олег стоит на пороге, одетый в пуховик и шапку. Щеки красные с мороза.
— Одевайтесь, — командует он.
— Что? Куда? — я тупо смотрю на него.
— Одевайтесь. Быстро. Шубу, сапоги. Мы уходим.
— Я никуда не пойду. Я не могу…
— Анна, — он берет меня за плечи и слегка встряхивает. Его глаза серьезны, в них нет обычной мягкости. — Вы сидите в этой камере уже четверо суток. Вы варитесь в собственном соку. Одевайтесь. Это терапевтическое предписание.
Его тон не терпит возражений. Во мне срабатывает привычка подчиняться сильному мужчине. Я молча натягиваю сапоги, беру шубу.
Мы выходим на улицу.
Морозный воздух ударяет в легкие, обжигает носоглотку. Я кашляю, но этот кашель словно прочищает что-то внутри.
Олег ведет меня к своей машине — старенькой, битой «Тойоте».
— Куда мы едем?
— Тут недалеко. Сегодня ярмарка.
Мы едем молча. Печка гудит, пахнет бензином и старым салоном, но мне почему-то спокойнее, чем в моем «Мерседесе».
Центральная площадь залита огнями. Гирлянды, разноцветные лампочки, огромная елка, украшенная аляповатыми игрушками. Громко играет музыка. Народу тьма. Люди смеются, толкаются, дети визжат, катаясь с ледяной горки.
Я сжимаюсь. Мне хочется спрятаться. Этот праздник жизни кажется мне кощунством. Как они могут смеяться, когда у меня рухнул мир?
— Идем, — Олег берет меня под локоть. Его хватка надежная, но бережная.
Мы протискиваемся сквозь толпу. Меня толкают, кто-то наступает мне на ногу, но Олег ловко лавирует, прикрывая меня собой.
Мы останавливаемся у деревянного киоска, где торгуют глинтвейном.
— Два, пожалуйста, — говорит Олег продавщице в кокошнике.
Мне в руки суют горячий пластиковый стаканчик. Он обжигает пальцы даже сквозь перчатки.
— Пейте, — говорит Олег. — Это дрянь, конечно, но согревает отлично.
Я делаю осторожный глоток. Горячо. Сладко. Пряно. Вкус гвоздики и дешевого портвейна. Но тепло разливается по телу, расслабляя спазмированный желудок.
Мы отходим в сторонку, к заснеженным елям.
— А теперь расскажите мне про него, — вдруг говорит Олег. — Не про измену. А про то, за что вы его любили.
— Зачем? — я щурюсь от яркого света фонаря.
— Чтобы попрощаться. Нельзя похоронить то, что не отпето. Вы демонизируете ситуацию или, наоборот, идеализируете прошлое. Давайте просто вспомним факты.