Телефон я выключила. Но рука постоянно тянется к нему. Это фантомная боль. Мне физически не хватает Игоря.
Не того Игоря, который предал меня. А того, который был моей частью двадцать лет.
Я скучаю по звуку его шагов. По тому, как он напевал что-то себе под нос в ванной. По его запаху.
Я ненавижу себя за это. Разум твердит: «Он подонок. Он унизил тебя. Он завел ребенка за твоей спиной».
А сердце… Сердце — глупый, кровоточащий орган — скулит и просится домой. В тепло. В привычный уют, пусть даже отравленный ложью.
И только вечера приносят облегчение. Вечерами я иду на кухню. Там почти всегда сидит Олег. Он что-то пишет в блокноте или читает с телефона.
Мы пьем этот ужасный кофе. Иногда он угощает меня мандаринами.
Мы говорим. Сначала о ерунде. О погоде, о книгах. Оказывается, он тоже любит Чехова. Мы спорим о «Вишневом саде». Я доказываю, что Раневская — инфантильная эгоистка. Он мягко возражает, что она символ уходящей эпохи, неспособной к выживанию.
— Как и вы, Анна? — вдруг спрашивает он однажды.
Я замираю с долькой мандарина в руке.
— Что вы имеете в виду?
— Вы ведь тоже потеряли свой вишневый сад. И теперь слышите стук топора, но боитесь открыть глаза.
Он не лезет в душу грубо. Он как хирург, который нащупывает опухоль, чтобы определить, можно ли оперировать.
Я начинаю рассказывать. Не все сразу. По кусочкам. Я не говорю про ребенка в переноске — это слишком больно, это табу. Но Олег, кажется, и так все понимает.
— Больнее всего не предательство, — говорю, глядя в темное окно. — Больнее всего то, что я перестала существовать. Я была женой. А теперь я никто. Пустое место. Оболочка.
— Пустота — это не конец, Аня, — тихо говорит Олег. — Пустота — это пространство для чего-то нового. Сосуд нужно опустошить, прежде чем налить в него свежее вино.
— Красивая философия, — горько усмехаюсь. — Только в моем сосуде дыра.
На четвертый день случается кризис.
Я просыпаюсь от того, что в соседнем номере кто-то громко занимается любовью. Скрипит кровать, женские стоны переходят в визг. Стены здесь картонные, слышен каждый вздох.
Меня накрывает такая волна одиночества и отчаяния, что я начинаю задыхаться. Я чувствую себя грязной, брошенной, использованной.
Вскакиваю, начинаю метаться по тесной комнате. Мне тесно. Стены давят. Воздух спертый.
Мне нужно позвонить ему. Услышать его голос. Может быть, он все объяснит? Может быть, это все чудовищная ошибка? Может, я вернусь, и мы…
Я хватаю телефон. Дрожащими пальцами нажимаю кнопку включения. Экран загорается.