— Как ребёнок, ей Богу! – вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, — На кого хоть гадала? – уточняет, присев к столу.
Я машу рукой:
— Какая разница?
Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.
Я смеюсь.
— Не мешай! – отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.
— Любит! – произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.
— Ну, а ты на кого? – вопрошаю.
— На отца твоего, на кого же ещё? – отвечает она. И мы обе смеёмся.
Белка лежит на боку. Её хрупкое плечико мерно вздымается. Дремлет, наверное? Кожа у неё такая белая, словно фарфор. Ещё и поэтому «Белка»! На фоне её тела, светлого, мраморного, почти безволосого, моё собственное кажется каким-то чумазым, первобытным что ли.
Первый наш раз состоялся уже так давно. Но я до сих пор помню! Ведь я же фактически взял её силой тогда…
Это был очередной наш урок. Я тогда уже учил, преподавал официально. Ко мне приходили в основном подростки. Она была самой старшей моей ученицей. Это она предложила уроки давать! И я никогда не брал с неё плату.
Бэла неизменно всегда оставляла мне деньги на тумбочке. А я на эти деньги покупал ей какие-то подарочки. И тоже их оставлял. И наблюдал, как она радуется, одновременно смущаясь и пытаясь выразить своё недовольство тем, как я расходую деньги.
Мы как-то играли в четыре руки. Её пальцы задели случайные клавиши. Вдруг меня точно громом ударило!
— Стой, — попросил, — Повтори.
— Ч-то повторить? – испугалась она.
Я на память воспроизвёл этот мелкий «дефект». Переход из е-минора в адажио.
— Ну-ка подыграй мне, — поставил её на «позицию».
Пальчики Бэлы давили на клавиши ровно и монотонно. А у меня в голове между тем проступала структура симфонии. Точно как у Ульянки на фотографиях, когда она их проявляла, проступали силуэты людей и домов. А у меня обозначилась музыка…
Я наиграл, записал, зачеркнул. Записал новый темп, новый ритм, шаг ускорил, замедлил. Приблизил к развязке. Это был ещё только набросок чего-то большого. Но главное я уловил! Даже взмок.
Бэла, к моменту, когда я закончил записывать, тихо, как мышка, сидела по правую руку.
Помню, как я повернул к ней лицо, улыбнулся, сказал:
— Ты – моя муза.
Глаза её вспыхнули, грудь поднялась и застыла. Так, словно она задержала дыхание.
Не помню, как стал целовать её в губы. Как Бэла сперва отвечала, затем её руки упёрлись мне в грудь.
— Артур Яковлевич, пожалуйста… нет, — прошептала она.
Только я уже был глух к этим её мольбам. И в каждом её «Нет» слышал отчетливое «Да, да, да».