Концерт в филармонии тоже в субботу. Липницкий заявлен как «гвоздь». Думаю, может, сходить? Подарить ему каллы? Мы не виделись с ним с той встречи в кафе. Когда я ушла, объявив об аборте. Филармония, очевидно, не в курсе того, что маэстро с душком. Их кассирша звонила, сказала, что мне, как обычно, отложит билеты в партер.
« Жалко, хороший спектакль », — пишет Марк.
«Жалко у пчёлки», — хочу написать. Неужели, он думает, это в порядке вещей? Что можно загладить вину вот так, пригласив меня в театр?
« Как-нибудь в другой раз », — выбираю нейтральную форму.
То, что случилось, уже не стереть. Он прав, что малыш ни при чём! Ребёнок не виноват, что его отец поступил со мной так… отвратительно. И теперь каждый раз, видя Марка, я представляю себе во всех подробностях, как это было. Как он меня… Сколько раз? И в каких позах? И этот стыд, этот жуткий немыслимый стыд вынуждает меня избегать его взгляда.
«Ромашки не успели замёрзнуть? », — пишет, снабдив сообщение смайликом.
Ромашки. Я шумно дышу. Луна между шторок глядит на меня с укоризной. Устав сидеть, отправляюсь на кухню. Мамуля с отцом смотрят телик в гостиной. Оставленный мамой свет над газовой плитой превращает кухню в уютный кокон.
Я делаю фото ромашек. Красивые, правда! Невинные, нежные. Совсем не такие, как я.
« Спасибо », — пишу. Отправляю ему фотографию. Хочу написать, чтобы больше таких не дарил. И вообще! Не приходил. Мне не радостно видеть его. Слишком больно…
« Я рад, что тебе нравится », — пишет Марк.
Рад он! Подумайте только?
Я глажу живот. Спать не хочется. Мысли блуждают в моей голове, как шальные. Кирилл ведь тоже не в курсе, что я в положении. Это пока он любезен со мной. Даже кажется, слишком! А вот узнает, и тоже поставит крест на мне, как на женщине. Ну, кому охота воспитывать чужого ребёнка? Кому-кому? Липницкому! Сам предложил. Только я не хочу.
Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.
Пишу сообщение:
« Извини, Марк, я спать », — и выключаю звук.
Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».
На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.
— Ты чего истребляешь цветы? – отбирает последний.
— Подожди! – возмущённо встаю, сосчитав лепестки.
Вот же чёрт! Опять выпало «любит».