Как же так? Когда мы уже выиграли эту войну, когда всё почти решено… Мама опять подключает этот дурацкий синдром понятливой жены. Эта привычка терпеть, надеяться, прощать…
Я сползаю по стене вниз. Сажусь прямо на пол.
Вижу Имрана, а следом за ним идет отец. Самовольно ухмыляется.
— Чего это мы раскисли? Я же сказала, что она пойдёт со мной.
Пытаюсь понять одну простую вещь: как можно столько лет жить с женщиной, иметь от нее детей и при этом хотеть ее смерти? Систематически, год за годом уничтожать в ней все живое, а когда она чудом выживает после его же рук — стоять здесь с э
самодовольной ухмылкой и требовать ее обратно?
Таращусь на отца Алины, как на что-то нереальное. Для меня это действительно… что-то уму непостижимое.
Я много чего повидал в жизни. Бизнес — штука жесткая. Люди готовы перегрызть глотку за контракт, деньги и влияние. Но там хотя бы логика есть — каждый за себя, каждый хочет урвать кусок пожирнее. А здесь? Здесь просто зло. Чистое, беспричинное зло. Этот ублюдок не получает от этого выгоды. Он просто кайфует от власти. От того, что может сломать, подчинить и растоптать.
Не понимаю. И, наверное, никогда не пойму.
— Ты меня слышал? — орет он, пытаясь пробить мою невозмутимость. — Жену я заберу. Сегодня. И не лезьте, если жить хотите. Ясно тебе, выскочка?
Пиздец. Так меня еще никто не называл. Но пусть.
Вокруг много людей. Клянусь, хватит одного щелчка пальцами, чтобы убрать его с пути, но… всему свое время.
Пялюсь на багровое лицо кретина, на выпученные глаза и жилы, вздувшиеся на шее. Вот ведь тварь. Нелюдь. Как природа могла создать такое? Или это жизнь делает? Столько лет он остается безнаказанным. Чувствовал себя богом в своем маленьком мире, где женщина боялась пикнуть, а дети прятались по углам. И сейчас, когда этот мир рушится, он не может смириться. Не может понять, что эпоха его власти закончилась.
— Делай что хочешь, — отвечаю спокойно. — Мне все равно.
Он удивлен. Думал, буду спорить, перечить и доказывать обратное? А мне неинтересно. Потому что я знаю то, чего не знает он. Знал бы — не лыбился бы так.
Разворачиваюсь и захожу в больницу.
Иду по коридору, размышляю. Почему люди становятся такими? Где точка невозврата, после которой человек превращается в зверя? У меня самого характер не сахар. Бизнес выковал жесткость, умение давить, продавливать. Идти по головам, если надо. Но там конкуренты, враги, совершенно чужие люди. А здесь — семья. Кровь. Плоть от плоти.
Я рос в другой семье. Да, отец строгий, иногда жесткий, но справедливый. Мать была любящий и заботливой, как и мачеха, которая заняла ее место после смерти. Мы спорили, ругались, но никогда! Никогда не переходили черту. Никто не поднимал руку на женщину. Никто не унижал детей. Никто не считал, что близкие люди — это собственность, которую можно использовать как хочешь.