Слова текли на незнакомом Феликсу языке, гладкие и тягучие, складывавшиеся в подобие напева. Новички, и он среди них, повторяли их за ведущим, спотыкаясь о чужие звуки. Смысл ускользал начисто. Звучание всё равно затягивало, обволакивало, будило что-то на самой кромке памяти.
— Через Врата Каркозы мы шагнём в вечность и в вечности возродимся, — произнёс наконец человек в жёлтой маске уже по-русски, и зал отозвался слитным гулом.
Феликс едва удержал усмешку. Со стороны затея смахивала на сходку состоятельных бездельников, заигравшихся в тайное братство, на клуб любителей старины, у которых хватало денег обставить забаву с размахом. Тайные братства во все века стоят на одном обещании: будто за этой дверью жизнь интереснее, чем за любой другой. За дверью, впрочем, обычно обнаруживается та же скука, только в дешёвых масках. Красиво, театрально, с привкусом запретного, ровно настолько, чтобы пощекотать нервы тому, кого давно пресытился.
После церемонии все поднялись наверх. Напряжение схлынуло само собой. Маски остались, зато голоса осмелели и охмелели, поскольку слуги уже разносили бокалы между танцующими, а смех собравшихся сделался развязнее. Кантемир пригубил бокал и качнул головой к боковой двери, из-за которой долетали звуки иного свойства.
— Самое занятное начинается после полуночи, — обронил он со снисхождением посвящённого к новичку. — Маски не снимаем, таково правило. Что происходит под этой крышей, под ней и остаётся.
Пояснений не требовалось. Человеку, которого уже ничем не удивить, можно продать что угодно, стоит назвать это запретным и взять вдвое. За той дверью с лиц не снимали разве что маски; в полумраке, под чужими личинами, гости сходились телами и не спрашивали имён, и это плотское действо считалось такой же частью обряда, как спираль, вырезанная в алтаре. Уклониться значило выказать недоверие, а недоверия здесь, как Феликс уже смутно догадывался, не прощали. Он шагнул за порог. Ничто не вяжет людей прочнее общего стыда. Что творилось за той дверью, наутро обходили молчанием, и донести на такое братство значило бы донести на самого себя: каждый под маской уносил с собой чужие тайны, оставляя там свою
Часом позже, выжатый и хмельной, юноша выбрался искать уборную и свернул не в тот коридор. Проход уводил не в гостевое крыло, а куда-то вглубь здания, и стены тут пошли голые, нежилые. У одной из дверей стоял человек без маски. Открытое лицо посреди здешнего маскарада само по себе резало глаз.
Охранник был крупный, плечистый, и кожа его в янтарном свете отдавала мраморной белизной. Глаза глядели мимо, в пустоту. Левая ладонь висела вдоль тела раскрытой, и на ней Феликс разглядел спираль, тонкую, золотисто-янтарную, не похожую ни на татуировку, ни на шрам, будто знак проступал из-под кожи изнутри. Когда юноша поравнялся с дверью, охранник повернул к нему голову. Движение вышло слишком плавным, слишком медленным, точно шейные позвонки складывались чуть иначе, чем у людей.