Роскошная спортивная машина графа Кантемира Ферзена сошла с шоссе на тёмный просёлок около одиннадцати вечера, и молодой граф Феликс Строганов впервые усомнился, стоила ли затея потраченного вечера. Подъездная аллея тянулась между старых лип. По обе стороны, через равные промежутки, горели светокамни в кованых держателях и бросали на гравий ровный отсвет. За поворотом особняк открылся целиком: трёхэтажный, позапрошлого века, с белыми колоннами и широкой парадной лестницей, на ступенях которой выстроилась прислуга. Лица скрывали гладкие белые маски без единой черты, оставляя на виду только глаза и прорезь для рта.
— Ну как? — Кантемир, старше спутника лет на десять и куда увереннее в себе, разглядывал юношу с ленивой усмешкой человека, заранее знающего ответ. — Я ведь обещал показать тебе, ради чего вообще стоит рождаться в хорошей семье…
Роскошью Феликса было не удивить. Строгановы держали в Москве дом не беднее, а отец, граф Герасим, был не из тех, кто считает деньги. Зацепило другое: изысканность самой обстановки, бесшумные поклоны прислуги, ни разу не разомкнувшей губ.
В бальном зале набралось человек шестьдесят, все до единого в масках, белых, с золотой спиралью на лбу. Женщины щеголяли откровенными нарядами, выгодно подчёркивающими их красоту, мужчины придерживались строгих костюмов с янтарными запонками, ловившими огонь десятков свечей, что придавало обстановке флёр таинственного очарования. За расписной ширмой работал живой камерный оркестр, и струнная музыка стелилась под потолок, мешаясь с шёпотом, смехом, шорохом тканей. К запаху дорогих духов примешивалось что-то ещё, сладковатое и тяжёлое, похожее на дух увядающих в вазе цветов. Сразу аромат не бросался в нос, а проступал исподволь, пока привыкаешь к залу. Феликс отметил про себя, что тайное братство, способное держать живой оркестр за ширмой, вряд ли так уж изнывает под гнётом непонимающего мира.
Кантемир повёл его через толпу, роняя по сторонам короткие кивки, на которые отвечали такими же. Имён не называл никто. Маски стирали лица и оставляли одну роскошь, и в этой ровной безымянности крылось своё притяжение, которое Феликс ощутил уже к концу первой четверти часа.
В полночь музыка оборвалась, и гости, повинуясь общему течению, потянулись к лестнице вниз. Ферзен, поравнявшись со Строгановым, шепнул:
— Запомни: в Орден не вступают, в Орден приглашают. Я поручился за тебя, так что не подведи.
Подвальный зал встретил их голым камнем и факелами, чьё пламя горело ровным янтарём, на обычный огонь не похожим. В дальнем конце темнел алтарь из чёрного дерева, и в столешнице была вырезана глубокая спираль, тот же знак, что и на масках. К алтарю поднялась фигура в жёлтой маске, единственной во всём зале не белой, и заговорила.