Гадать о причинах такого вида не пришлось. Арсения арестовали утром, а молва в таком городе обгоняет любого курьера.
Я отложил ручку и кивнул на кресло. Германн остался стоять.
— Я пришёл не оправдывать его, Ваша Светлость, — проговорил он, и ровность тона давалась ему явным усилием. — Раз брата взяли, значит, улик собрали с избытком. Выгораживать вора бессмысленно, да я бы и не взялся.
Он замолк. Слова шли всё тяжелее, будто он выдавливал их по одному.
— Я вышел из рода Воронцовых давно, ещё до знакомства с вами. Ничем я Арсению не обязан, и всё-таки он мне брат, — пальцы графа сами легли на перстень безымянного, привычка человека, который в трудную минуту ищет, на что опереться. — Когда вы посоветовали нам помириться, я мог отказаться. Вместо этого протянул ему руку. Сам… Поверил, что у нас выйдет то, что не выходило, пока был жив отец. Выходит, своей верой я поручился за него перед вами.
Подняв голову, он заставил себя смотреть мне в лицо.
— И теперь мне нужно понять одно. Не запятнала ли меня в ваших глазах его кровь. Сохраняю ли я ваше доверие?..
Вот зачем он пришёл на самом деле. Страх за брата стоял у Германна не на первом месте. Куда сильнее он боялся за себя, за место подле меня, заработанное делом, а не родством, которое теперь, чудилось ему, могла замарать мразь с той самой фамилией, что он когда-то с себя стряхнул. Человек, доказавший мне свою верность словом и делом, приготовился услышать, что отныне эта верность под сомнением.
— И последнее, прежде чем замолчу, — добавил граф, опередив меня. — Суд будет, я понимаю и не прошу закрывать глаза на воровство. Прошу о другом. Не казните его.
Голос не дрогнул, хотя каких усилий ему это стоило, читалось по лицу.
— Арсений вор, а не душегуб. Он не травил людей, как Харитон, не подсылал наёмных убийц. Наживался на чужом горе, и за это его ждёт заслуженное наказание, тут я не спорю, — он перевёл дыхание. — И прошу я даже не за него. Я схоронил отца, схоронил старшего брата, схоронил племянников. Из кровной родни остался один Арсений, мерзавец он или нет, и хоронить ещё и его мне бы не хотелось.
Он не сказал, от чьей руки полегла большая часть этой родни. Отца я свалил в магическом поединке под Угрюмом, Харитона зарубил на дуэли, близнецов положил в Сергиевом Посаде, когда они пришли по мою душу. Германн знал это лучше всех в городе и всё-таки стоял передо мной, выпрашивая жизнь последнему брату, а не предъявляя счёт за остальных. Достоинства в этом было больше, чем во всех речах Боярской думы разом.
Сочувствие разыгрывать я не стал, ни к чему оно ему. Он пришёл за правдой, и правду я ему дал.