Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.
— Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?
Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.
— Первое, — ответила я. — И основания у меня имеются.
Судья положил карандаш.
— Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?
— Да.
— Что читали в последние недели?
— Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.
— Пишете ли вы письма? — продолжал судья.
— Да.
— Ведёте ли счёт деньгам?
— Веду.
— Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?
— Да.
— Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?
— Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.
— А чего это будет стоить вам?
— Свободы.
«И, вероятно, жизни тоже», — но этого я вслух не сказала.
Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:
— Сторона попечителя желает задать свои вопросы?
Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:
— Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?
— Да.
— Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?
— Да.
— Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?
— Да.
— И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?
— Да, — я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.
— Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?
— Приходило. Но зла мне желали далеко не все.
По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.
— Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?
— Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, — легко поправила я.
— Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?
— После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.
— В бумагах? — насмешливо переспросил он. — Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?
— Потому что я не была глупа и не была без памяти.
Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.
— Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?
— Верно.
— Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?