Секретарь сделал короткую паузу.
‘Не могу далее оставить без замечания обстоятельства, при которых проводилось так называемое лечение в частной лечебнице доктора К. И. Штейна. Применение ледяных ванн до посинения кожных покровов, удержание ремнями, дача снадобий, помрачающих сознание, не входят в число признанных современною наукою врачебных приёмов и не могут быть оправданы никаким диагнозом. Подобные действия, прежде того, что суть жестокость, суть медицинская ошибка. Предоставляю сие на усмотрение надлежащих властей.
Профессор Императорского Московского университета С. С. Корсаков. Москва, Девичье поле, дом университетской клиники’.
Секретарь сложил бумагу. В зале молчали. Слова о ледяных ваннах из заключения врача в этот раз прозвучали куда весомее, нежели в устах присяжных поверенных и судьи. Я почувствовала на своей спине десятки сочувствующих взоров. И едва удержалась, чтобы не поёжится. Не люблю, когда меня жалеют.
Веригин положил карандаш на стол.
— Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?
— Сторона просительницы новых доказательств не представляет, — поднялся Пётр Ильич.
Голубев помолчал дольше необходимого.
— Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.
Судья кивнул.
— Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.
У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.
Подошёл священник, я дала присягу.
— Назовите суду ваше имя, — обратился ко мне судья.
— Александра Николаевна Оболенская.
— Возраст?
— Двадцать лет.
— Родители ваши?
— Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.
— Когда вы их лишились?
— Полтора года назад. Они погибли в дороге.
Он кивнул и продолжил:
— Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме — и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?
Я выдохнула и ответила:
— Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.