Александр повернулся к нему. На губах Сфинкса играла та самая лёгкая, загадочная улыбка.
— Арестовать? Полноте, граф. Зачем же так грубо с человеком, который спасает жизнь нашей крови?
Он вернулся к столу, сел и быстро написал несколько строк на плотном листке с вензелем.
— Генерал Ламздорф жаждет расправы. Он пишет, что этот «инженер» опасен. Что ж… Пора мне самому разобраться с этой опасностью.
Император позвонил в колокольчик. Двери мгновенно распахнулись, на пороге застыл дежурный флигель-адъютант.
Александр протянул ему записку.
— Приведите ко мне этого… — он на секунду запнулся, — … смотрителя каминов. Максима фон Шталя. Немедленно, — добавил Александр, и глаза его сверкнули ледяным голубым огнём.
Когда за спиной лязгнул засов, мое воображение подкинуло картинки из учебников истории: сырые казематы Петропавловки, дыба, щипцы для ногтей и мрачный палач в красном колпаке. Но реальность, как это часто бывает, оказалась страшнее.
Меня вели не в подвал. Меня вели наверх. По узкой винтовой лестнице, скрытой в стене, куда-то под самую крышу Зимнего.
Конвойный, молчаливый адъютант с каменным лицом, распахнул передо мной не тяжелую кованую дверь камеры, а обычную, филенчатую, из темного дерева.
— Прошу, — сказал он. И в этом вежливом «прошу» было больше угрозы, чем в тычке прикладом.
Я шагнул внутрь и замер.
Это была не пыточная. Это была берлога. Уютная, мужская берлога на антресолях, с низкими, давящими потолками, которые словно шептали: «Здесь говорят тихо и о главном». Стены были скрыты стеллажами: книги, карты, тубусы. В воздухе висел густой, обволакивающий аромат хорошего табака и — о боги! — свежемолотого кофе. Запах роскоши и власти, запах, от которого у меня, привыкшего за последние месяцы к вони сажи и щей, закружилась голова.
В глубине комнаты, у жарко натопленного камина, стояли два глубоких кресла и маленький столик. В одном из кресел сидел человек.
Александр I Павлович.
Он не был в парадном мундире с лентами и орденами, который я видел на портретах или издалека на смотрах. Он был в простом домашнем сюртуке, расстегнутом на верхнюю пуговицу. Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и в одной руке держал дымящуюся трубку, а другой листал какую-то брошюру.
Услышав мои шаги, он медленно поднял голову.
Я встретился с ним взглядом.
Голубые глаза. Те самые глаза, которые, по слухам, очаровывали наполеоновских маршалов и заставляли дам падать в обморок от восторга. Глаза Сфинкса. В них сочеталась мягкость весеннего неба и абсолютный, ледяной холод бездны. Он смотрел на меня с тем ленивым, чуть сонным интересом, с которым опытный кошатник смотрит на приблудившегося уличного кота: то ли блюдце молока налить, то ли за шкирку и сапогом под зад.