— Герр Максим? Что случилось? На вас лица нет.
— Федор Карлович, срочно. Жизненно важно. Эта бумага должна попасть к Марии Федоровне до того, как туда войдет Великий Князь.
Управляющий поперхнулся чаем.
— Вы в своем уме? Я не могу врываться к вдовствующей Императрице!
Скажите, что это касается безопасности поставок из Тулы. Скажите, что это вопрос государственной казны.
Я быстро писал, почти царапая бумагу. Это была не просьба о помиловании. Это была сухая, циничная «Инженерная записка о критической роли Великого Князя Николая Павловича в обеспечении оборонного заказа».
Я не писал о его желаниях или чувствах. Я бил фактами.
«…Производство нарезных штуцеров в Туле находится на критическом этапе отладки. Личное участие Его Высочества в контроле качества и утверждении образцов является единственной гарантией своевременной поставки вооружения в Действующую армию. Без его надзора проект внедрения гальванической защиты стволов будет заморожен, что повлечет убытки в размере…»
Я намеренно сгущал краски, превращая пятнадцатилетнего подростка в незаменимый винтик военной машины.
— Передайте, — я сунул записку управляющему. — Федор Карлович, от этого зависит, будем ли мы с вами здесь работать через месяц или пойдем по миру.
Он посмотрел на меня, вздохнул, поправил парик и, взяв бумагу двумя пальцами, поспешил к выходу.
Я остался ждать в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене.
Через десять минут по коридору прошел Николай. Он шел быстро, чеканя шаг, лицо его было каменным. Он даже не заметил меня, скрывшись за тяжелыми дверями покоев матери.
Время потекло медленно, как гудрон.
За дверями не было слышно криков. Там шел разговор, исход которого был предрешен. Мария Федоровна прочитала мою записку? Наверняка. Подействовала ли она?
Я надеялся, что она увидит в этом аргумент, чтобы оставить сына при себе. Но я просчитался в другом.
Двери распахнулись через двадцать минут.
Николай вышел. Он не шел — он брел. Его плечи были опущены, а лицо стало серым, словно присыпанным пеплом. В глазах стояла пустота.
Я отлепился от стены и шагнул ему навстречу. Он поднял на меня взгляд, но не увидел.
— Домой, — глухо сказал он, проходя мимо.
Ни слова больше. Я пошел следом, стараясь держаться на шаг позади, как тень.
Уже позже, собирая обрывки слухов, я восстановил картину. Мария Федоровна устроила не скандал, а сцену высокой трагедии. Она рыдала. Она напоминала ему об отце. Она сказала, что не переживет, если ее сын погибнет в какой-нибудь канаве. А потом жестко, властью матери и Императрицы, запретила ему покидать Петербург. Моя записка сыграла свою роль — она подтвердила, что он нужен здесь, но Мария Федоровна повернула это по-своему: «Вот видишь, ты полезен государству и в тылу, не смей бросать обязанности ради мальчишеской бравады».