Но самое страшное началось на следующий день.
Ламздорф, этот старый стратег, не стал почивать на лаврах. Он понял, что запрет матери — это только полдела. Энергию Николая нужно было куда-то деть, иначе она снова выплеснется в бунт.
И он предложил «лекарство».
Усиленная строевая подготовка.
Для Николая (а заодно и для Михаила, попавшего под раздачу за компанию) начался персональный ад. С шести утра — плац. Фрунт, маршировка, ружейные приемы до звона в ушах, до стертых в кровь ног.
— Выше колено, Ваше Высочество! — долетал до меня голос Ламздорфа через открытое окно мастерской. — Носок тянуть! Корпус прямо! Вы не на прогулке, вы будущий офицер!
Я смотрел на это из своего окна и понимал, что мы попали в ловушку. Мария Федоровна, желая уберечь сына от войны, невольно стала союзницей Ламздорфа. Генерал получил то, о чем мечтал — полный и тотальный контроль над временем и телом воспитанника. Теперь Николай приходил в свои покои только затем, чтобы упасть на кровать. Никакой гальваники. Никаких чертежей.
Ламздорф торжествовал. Я видел его на плацу — он ходил гоголем, похлопывая себя перчаткой по бедру. Впервые за полгода на его губах играла улыбка. Он вернул своего «оловянного солдатика» в коробку.
Николай молчал три дня.
Это было страшное молчание. Он выполнял команды безупречно. Он ел, пил, молился, маршировал. Но он перестал быть человеком. Он превратился в функцию. Идеальный механизм, лишенный желаний.
Я пытался перехватить его взгляд, когда он проходил мимо флигеля, но он смотрел сквозь меня. В его ледяном спокойствии читалось: «Ты хотел, чтобы я остался? Я остался. Наслаждайся».
На четвертый день, когда я уже собирался гасить лампу и уходить в запой от бессилия, дверь мастерской тихо скрипнула.
На пороге стоял Николай.
Он был в парадном мундире, видимо, только что с вечернего приема у матери. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, что казалось, он надел маскарадную маску.
Он прошел к верстаку и провел ладонью по холодному металлу тисков.
— Ты был прав, — его голос звучал тихо, без эмоций, словно шелест сухой бумаги.
Я молчал, боясь спугнуть этот момент.
— Я не могу поехать, — продолжил он, глядя на свои руки. — Мать… она плакала. И Император прислал депешу. Одобряет «учебные сборы» здесь. Круг замкнулся. — Он поднял на меня глаза. — Я остаюсь. Генерал думает, что сломал меня плацем. Пусть думает. Но раз мне не дают саблю, я возьму другое оружие.
— Штуцеры, Максим. Они должны стрелять за меня. Каждый француз, которого снимет наш егерь, будет на моем счету.
У меня перехватило дыхание. Это была трансформация. Он перестал биться головой о стену и решил эту стену разобрать. По кирпичику.