— Я тебя услышал, фон Шталь, — произнес он ледяным тоном, подчеркнуто официально. — Твое мнение принято к сведению. Но решение принимать буду я.
Он резко развернулся, сгреб карту со стола, скомкав её в кулаке, и пошел к выходу. У двери он остановился на секунду, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены, как каменные.
Дверь хлопнула. Грохот эхом отозвался в пустой мастерской.
Я медленно выдохнул и опустился на табурет. Ноги держали плохо. Это был не просто спор. Это был бунт.
Кузьма завозился в углу, звякнув кружкой о ведро. Он подошел ко мне, держа в руках кружку с водой.
— Выпейте, барин… тьфу, мастер Максим, — тихо сказал он, протягивая воду. — Лица на вас нет.
Я взял кружку. Руки чуть дрожали. Вода была ледяной и от нее ломило зубы, но это немного привело меня в чувство.
— Зря вы так с ним, — буркнул Кузьма, глядя в пол. — Он же от чистого сердца. Горячий парень, кровь играет. Обидели вы его.
— Знаю, Кузьма. Знаю. Но лучше я его обижу, чем французский кирасир проткнет. Живой и обиженный он империи нужнее, чем мертвый герой.
— Оно-то так… — вздохнул мастер, забирая пустую кружку. — Да только слово, оно порой больнее ножа режет. «Трус» — это он со зла.
Я сидел в тишине, слушая, как ветер скребется в окно сухой веткой.
Взросление — процесс болезненный. И для того, кто растет, и для того, кто растит. Моя роль менялась. Я больше не был непререкаемым авторитетом и учителем-волшебником, достающим чудеса из рукава. Я становился советником. А советников, как известно, слушают только тогда, когда сами набьют шишек.
Остаток дня прошел как в тумане. Я пытался работать, но напильник валился из рук. Мысли крутились вокруг одного: пойдет он к Александру или нет? И если пойдет — что скажет Император?
Вечером, когда стемнело, в дверь тихонько поскреблись.
На пороге стояла Аграфена Петровна. Вид у нее был заговорщицкий, но тревожный. Она молча сунула мне в руку сложенный вчетверо листок бумаги и тут же исчезла в темноте, словно боялась, что само её присутствие здесь может навлечь беду.
Я развернул записку. Почерк Николая был неровным, буквы прыгали, видно было, что писал он второпях, возможно, на колене.
Три слова. Всего три слова без подписи и даты.
«Прости. Но я прав».
Я перечитал их раз пять. Хмыкнул. Гордый мальчишка. Извинился за оскорбление, но от своей цели не отступил. Упрямство — фамильная черта Романовых. Иногда она спасала Россию, иногда топила в крови.
Я подошел к своему тайнику. Поддел ножом половицу и положил туда записку. Это был еще один документ в моем личном архиве.
Он думает, что прав. Он думает, что всё зависит от его воли. Наивный.