Я сделал паузу, доставая из кармана чистый лист бумаги.
— Полторы тысячи, Николай.
— Чего полторы тысячи? — не понял он.
— Егерей. Он уже собрал два сводных батальона. Полторы тысячи человек, которые прямо сейчас учатся стрелять на предельные дистанции. Не на параде, а на полигоне.
Николай замер. Он смотрел на меня странным, стеклянным и неподвижным взглядом. Он не радовался. Он считал.
В тишине мастерской было слышно только, как гудит пламя в печи.
— Полторы тысячи… — медленно повторил он, глядя куда-то сквозь стену. — А штуцеров у нас к концу весны будет пятьсот. Максимум.
Он повернулся ко мне.
— Получается, три человека на один ствол.
Я кивнул. Он уловил суть мгновенно.
— Тройной ресурс, — голос Николая упал до шепота. — Выходит, граф заранее посчитал, что две трети стрелков выйдут из строя? Что их убьют, ранят или разорвут ядрами, и винтовку подхватит следующий? Как эстафетную палочку?
Я хотел было открыть рот и начать объяснять про стандартную практику ротации, про запасные номера расчетов, про то, что в бою люди болеют, устают или теряются. Это была нормальная логика войны штабного офицера, инженера или даже логика Аракчеева.
Но я промолчал. Потому что Николай сейчас думал не о штатном расписании.
— Каждый из этих полутора тысяч — живой человек, Максим, — он сжал край верстака. — У каждого мать есть. Может быть, жена. Дети. А мы… мы сидим здесь, в тепле, и рассчитываем, что тысяча из них должна лечь в землю, разорванная картечью, просто чтобы пятьсот стволов продолжали стрелять.
В его голосе сквозила боль. Настоящая боль, не книжная. Он вдруг увидел за моими красивыми схемами и таблицами реальную цену войны. Цену, которую платят не золотом, а мясом.
Я смотрел на него и чувствовал странную смесь гордости и страха. Гордости — потому что передо мной стоял не «Палкин», не солдафон, а человек с живой душой, способный на эмпатию к простому солдату. Таких военачальников в его эпоху можно было пересчитать по пальцам одной руки, и, возможно, пальцы бы еще остались.
А страха — потому что война сожрет его. С таким подходом, с таким отношением к каждому рядовому как к личности, кампания двенадцатого года пропустит его через мясорубку и не выплюнет даже костей. Сломает.
— Именно поэтому, Ваше Высочество, — тихо, но твердо произнес я, шагнув к нему, — штуцер на восемьсот сажен важнее тысячи обычных мушкетов.
Николай поднял на меня тяжелый взгляд.
— Потому что это оружие не для атаки в лоб, — продолжил я, вкладывая в слова всю убедительность, на которую был способен. — Ваши егеря не пойдут в штыковую на кирасир. Они не будут стоять плотными коробками под ядрами. Они будут лежать в кустах, за камнями или в оврагах. На дистанции, где французская пуля их просто не достанет.