Классический прием давления. Лишить собеседника контакта с глазами, заставить говорить в пустоту, нервничать и заполнять тишину лишними словами. Я знал этот трюк. И все равно почувствовал, как ладони становятся влажными.
Тишина в кабинете сгустилась до состояния киселя.
— Вы описываете войну, которой еще не было, фон Шталь, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его отражался от оконного стекла, звуча глухо и плоско. — Войну стрелков, а не строя. Войну инженеров, а не кавалеристов. Откуда у прусского механика, который еще вчера чинил печи в подвале Зимнего, такое понимание стратегии?
Вопрос прозвучал мягко, почти ласково. Но в этой ласке сквозила сталь гильотины.
Я сглотнул, стараясь, чтобы кадык не дергался слишком заметно.
— Печи и армии работают по одним законам, Ваше Сиятельство, — я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели. — Это всего лишь термодинамика. Если в топку не подбрасывать уголь, огонь гаснет. Если тяга плохая — система задыхается дымом. Если заслонку закрыть слишком рано — угоришь. Я вижу механизмы, граф. А носят эти механизмы мундиры или сделаны из кирпича — для меня не имеет значения.
Аракчеев медленно повернулся.
Он смотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом. Казалось, он разбирает меня на запчасти, раскладывает на столе мои кости, сухожилия и тайные мысли, изучая их под лупой. Хотелось прикрыть лоб ладонью, спрятаться и исчезнуть.
— Оставьте эти сказки для других ушей, — наконец произнес он беззлобным голосом, но в нём чувствовалась такая бесконечная усталость человека, который знает о людях все самое худшее. — Мне все равно, откуда вы. И кто вы на самом деле.
Он вернулся к столу, сел и снова сцепил пальцы в замок.
— Но пока вы полезны — мои подозрения останутся при мне.
Я выдохнул. Воздух вышел из легких с шумом, который я не смог сдержать. Это была не индульгенция. Это была отсрочка. Но в моем положении, когда каждый день мог стать последним, отсрочка стоила дороже любого золота.
— Благодарю за доверие, Ваше Сиятельство, — прохрипел я.
Аракчеев проигнорировал мою благодарность. Он открыл одну из папок, лежащих на краю стола, и вынул оттуда лист бумаги, исписанный мелким почерком.
— Полторы тысячи егерей, — произнес он буднично, как будто говорил о закупке овса. — Два сводных батальона. Они уже проходят обучение стрельбе на предельные дистанции. Семьсот-восемьсот сажен.
У меня отвисла челюсть. Полторы тысячи? Я думал, мы говорим об одной роте, о экспериментальном отряде…
— Ваши штуцеры работают, фон Шталь, — граф позволил себе едва заметную усмешку, видя мое изумление. — Тула вышла на проектную мощность еще месяц назад. Я умею считать. И умею слушать умных людей, даже если у них нет документов.