Аракчеев даже не моргнул, продолжая сверлить меня взглядом своих пронзительных глаз.
— Направление удара — Вильна. Дальше — Витебск и Смоленск. Это единственный маршрут, способный прокормить такую прорву людей и лошадей. Его козырь — не гений, а кинетическая энергия. Скорость и концентрация. Он попытается навязать нам генеральное сражение в первые две недели, чтобы раздавить нас массой, как он сделал это с Пруссией.
Я сделал паузу, ожидая реакции. Граф молчал, лишь пальцы его левой руки начали выбивать по сукну стола медленную, ритмичную дробь.
— Но в этой силе его главная слабость, — я понизил голос, переходя на тон инженера, объясняющего заказчику, почему мост рухнет. — Шестьсот тысяч ртов. Каждый солдат съедает полтора фунта хлеба в день. Лошади требуют фуража. Обоз Великой Армии растянется на сотни верст. Это логистический кошмар. Любая задержка, любой сбой в поставках превратит эту армаду в толпу голодных мародеров.
Я увидел, как перо в руке Аракчеева замерло над бумагой. Он перестал записывать. Он слушал. И это пугало куда больше, чем скрип пера. В тишине кабинета я почти физически ощущал, как его мозг, этот совершенный бюрократический механизм, перемалывает и укладывает мои слова в ячейки памяти.
— Мы не можем бить его в лоб, — продолжил я, чувствуя, как холодный пот ползет по спине под рубашкой. — Стенка на стенку мы проиграем. Нам нужно изматывать его. Растягивать его коммуникации, как гнилую пеньку, пока она не лопнет. Бить по обозам и по фуражирам. И, главное, по офицерам и артиллерийской прислуге.
Я подался вперед.
— Французская армия — это механизм, управляемый вручную. Уберите офицера — и рота превратится в стадо. Уберите канонира с банником — и пушка замолчит. Нам нужна война уколов, Ваше Сиятельство. Тысячи мелких, смертельных уколов на дистанции, где их мушкеты бесполезны. Штуцер, бьющий на восемьсот сажен, — это скальпель для такой операции.
Аракчеев медленно поднял бровь. Этот жест в его исполнении был равносилен крику удивления.
— Восемьсот сажен? — переспросил он тихо. — Мои люди с полигона докладывали о семистах. И то, называли это «предельной дальностью».
— Семьсот — это для среднего стрелка с казенным порохом, — парировал я. — Если порох просеян, пуля отлита по нашей новой матрице, а в руках у стрелка есть навык чтения ветра… Восемьсот — это рабочая дистанция. Тысяча — при идеальных условиях. Но чудес я не обещаю. На войне идеальных условий не бывает.
Граф медленно поднялся. Стул скрипнул под ним, словно жалуясь на тяжесть его характера. Он прошел к окну, за которым кружилась метель, и встал ко мне спиной, заложив руки за спину.