Французский роман
Сегодня со службы пришел позже обычного. Городовые поймали на базаре воришку, отбили его от мужиков, пожелавших намять тому бока и доставили в арестантскую. Если бы не полиция, в горячке и убить могли. Говорят, бывали прецеденты. А мне, соответственно, пришлось снимать показания с потерпевших — их двое, а потом и допрашивать самого злоумышленника — парня лет двадцати пяти, с синяком под глазом.
Можно бы все это дело назавтра отложить, посидел бы воришка в камере, никуда не делся, но я уж решил все сделать, как здесь говорят «за один скрип». Да и спешить мне, в общем-то некуда. Буду опять сидеть дома, перелистывать старые книги, изучать родословную Дома Романовых, чтобы не перепутать великого князя с простым князем. Тоска. А тут появилась возможность показать свое трудолюбие. Никто не оценит, но это я как-нибудь переживу.
Украл злодей не много, в общей сложности два рубля с копейками и большой срок ему не грозил. Как по мне — то лучше бы таких не в Окружную тюрьму сажать, а отправлять улицы убирать. Слышал на днях, что дворники не успевают сметать с проезжей части конские яблоки.
Злоумышленник назвался Вострютиным Сидором, двадцати трех лет от роду; не стал скрывать, что ранее дважды привлекался за кражи и даже успел отсидеть целый год в Окружной тюрьме. Говорил, что полицейский задержал его по ошибке, что ничего он не крал. А то, что раньше было, не в счет. Как там у ментов говорят — пошел в отказ?
Сидор, убедительно шмыгнул носом, потер кулаком сухие глаза, с надрывом в голосе сказал, что воровал исключительно из бедности, да от голода, потому что вырос он сиротой, мамы-папы не знает, к труду не приучен, потому что не оказалось рядом с ним доброго человека, который бы наставил его на путь истинный. Собирался он на лесопилку податься, чтобы хоть чернорабочим туда устроиться, зашел на базар купить семечек, а тут шум да гам. Кто-то украл, а он лишь рядышком оказался.
— Ты ври, да не завирайся, — буркнул городовой Смирнов, стоящий неподалеку. — Ты у Васенина серебряной мелочи из кармана стырил на два рубля, он тебя за руку поймал. Папу он своего не знает⁈ Да батька твой баржи строил, некоторые до сих пор на плаву.
— Не ловили меня за руку! — вскинулся Вострютин. — А батька, он все равно мне был, как неродной.
— Ах ты шельма! — возмутился городовой, делая шаг к задержанному и поднимая руку.
— Не надо, — остановил я Смирнова. В принципе, я не возражал, чтобы воришке дали в репу разок-другой, но не в моем присутствии. Посмотрев на задержанного, вздохнул: — Так говоришь, голодно живешь?