Зэн начал рубить после короткого, едва заметного жеста Неуна. Топорик врезался в потемневшую древесину глухо, без звонкой отдачи свежей щепы, и от подпорки посыпалась серая труха, смешанная с белой древесной пылью, словно из раны хлынула не кровь, а прах. Первый удар прошёл аккуратно, второй проник уже глубже, а третий заставил всю балку едва заметно вздрогнуть, и я, чувствуя, как от напряжения свело собственные зубы, резко поднял руку.
— Стоп.
Зэн остановился мгновенно. Топорик замер в его руке, плечи застыли в напряжении, подбородок чуть опустился к груди, будто он ожидал следующей команды не только телом, но и всем своим выученным, въевшимся в плоть и кровь порядком. Я на секунду задержал на нём взгляд и с усилием проглотил первое резкое слово, которое уже готово было сорваться с языка, потому что передо мной стоял не тупой работник, которому нужно орать в ухо, а человек, которого слишком долго учили, что любое лишнее движение карается.
— Хорошо, — произнёс я уже куда более ровным тоном. — Дальше держишь ремень. Рубить больше ничего не надо.
Он кивнул и без малейших споров перешёл к ремню. Вот так, просто и без затей. Сказал — сделал. Удобно, если ты надзиратель. И омерзительно, если ты пытаешься собрать рядом с собой живых людей, а не послушные инструменты.
Фэйа тем временем присела на корточки у растяжки и осторожно провела пальцами по пыли, и в тот момент, когда я уже собирался натянуть ремень дальше, она тихо кашлянула.
— Говори, — бросил я, не оборачиваясь.
— Его видно, — почти прошептала она, указывая на ремень. — Если кто-то пойдёт с факелом или с хорошим ночным зрением, то сразу заметит. Надо пустить его ниже и присыпать не ровным слоем, а пятнами, чтобы выглядело естественно.
Ремень, который я как раз собирался завести через старую ржавую скобу, лёг на камень слишком уж ровной и тёмной полосой, и даже в слабом, обманчивом свете мха его было видно куда лучше, чем мне бы того хотелось.
Я снова посмотрел на ремень и мысленно выругался, потому что она была совершенно права. Видно. Не так, чтобы это бросалось в глаза первому же слепому идиоту, но вполне достаточно для осторожного псоглавца, а рассчитывать на то, что Рваное Ухо пришлёт вперёд именно слепого идиота, было бы слишком большой роскошью даже для моей нынешней, весьма пошатнувшейся веры в удачу.
— Делай, — сказал я и подвинул ей ремень. — Вот за это тебя и нужно срочно в стаю, а не вот это вот всё, когда я должен сам догадаться, что ты сейчас из вежливости молчишь о какой-то полезной вещи.
Фэйа ничего не ответила на это, но за работу взялась уже увереннее. Она провела ремень ниже, сняла с края ближайшего выступа горсть мелкой каменной крошки и принялась присыпать тёмную кожу так, чтобы пыль легла неровно, с хаотичными просветами, точь-в-точь как после естественной осыпи. Руки у неё всё ещё заметно дрожали, но пальцы работали на редкость точно и аккуратно, и это было важно. Куда важнее, чем любые высокопарные разговоры о смелости. Смелость в нашем положении вообще была весьма сомнительной валютой, зато точные пальцы и острое зрение ценились вполне конкретно.