В пещере ночью стало заметно прохладнее, и я почувствовал это всем телом, каждым суставом, каждой ссадиной на руках. Сырость поднималась от каменного пола, просачивалась сквозь прелое, слежавшееся сено, которое служило нам подстилкой, и цеплялась за кожу тонкими холодными пальцами, забираясь под одежду, под рёбра, в самую глубину, туда, где и без того было не слишком тепло и уютно. Мы улеглись кучнее, чем обычно, тесно прижавшись друг к другу боками и спинами, и в этом не было ни нежности, ни доверия, только простая физика выживания. Тепло в рабской шахте было ресурсом, точно таким же, как еда, вода и воздух, и ресурсом становилось всё, даже чужой бок, если он не принадлежал кинокефалу.
Фэйа устроилась рядом со мной, подтянув колени к груди и уложив голову на согнутую руку, и я чувствовал её дыхание, ровное и тихое, на своём плече. Зэн лёг ближе к жердям, откуда мог видеть проход и силуэт стражника, если тот вздумает подойти, и даже во сне, если он вообще спал, его тело оставалось напряжённым, готовым к рывку. Молдра в соседней загородке придвинулась так близко к разделяющей нас стенке, что между нами оставались только грубые деревянные стойки и узкая полоса темноты, пахнущая сыростью и старым деревом. Её лица я почти не видел в тусклом свечении далёкого мохового пятна, но чувствовал её внимание, направленное на меня, как чувствуешь взгляд затылком, как чувствуешь нож, положенный рядом с рукой, не опасный, пока лежит спокойно, но остро напоминающий о себе.
— Как у тебя это получилось? — спросила Фэйа почти беззвучно, одними губами, так тихо, что я скорее угадал слова по движению воздуха, чем услышал их.
Я не сразу ответил, лёжа в темноте и глядя на тусклый потолок, на котором мох слабо мерцал зеленоватыми разводами. Часть меня хотела отмахнуться, соврать, сказать, что повезло, что звери сами передрались, что я просто нашёл мясо и подобрал его, потому что был ближе всех. Другая часть, более новая и, возможно, более умная, та, что выросла за последние недели, как растёт мозоль на ладони, медленно, болезненно и необходимо, понимала, что сегодня я увидел достаточно чужих тайников, спрятанных ножей, условных сигналов и скрытых договорённостей, чтобы перестать строить из себя единственного человека с секретами. Они доверились мне и это стоило дороже любой клятвы.
— У меня есть посох-копьё, — сказал я тихо, чувствуя, как слова выходят из горла неохотно, цепляясь за привычку молчать и осторожность, но всё-таки выходят.
Фэйа повернула голову, и я почувствовал, как она напряглась всем телом, как по её мышцам прошла волна, короткая и жёсткая, словно по телу пробежал ток.