Нина смеялась.
Не громко. Не напоказ. Тихо, прикрыв рот рукой, так, как смеются женщины, которые давно разучились и теперь вспоминают. Валентина сказала что-то ещё, и Нина засмеялась снова: звук тихий, хрупкий, как первый подснежник, который пробивается через мёрзлую землю и не знает, удержится ли.
Я смотрел и думал: вот оно. Четыре года. Нина Степановна Козлова, парторг, тридцать лет стажа, блокнот, ручка за ухом, «в соответствии с решениями». Женщина, которую система высушила до состояния документа: формулировки вместо чувств, протоколы вместо разговоров, партбилет вместо сердца. И вот она стоит в тёмно-синем платье и смеётся. Тихо. Прикрыв рот рукой. И рядом Валентина, которая когда-то боялась парторга, а теперь стоит рядом и говорит то, от чего парторг смеётся.
Прогресс. Не урожайный. Человеческий.
Без пяти двенадцать. Телевизор в углу клуба (мишкин, починенный, модернизированный). Андроповское новогоднее обращение: короткое, сухое, без брежневских округлостей. Другой голос, другой тон, другое время. Андропов говорил о дисциплине, о порядке, о задачах. Не поздравлял, а инструктировал. Деревня слушала с тем выражением, с которым слушала каждого нового руководителя: вежливо и настороженно.
Куранты. Двенадцать ударов. Бой часов из телевизора, бой часов из мишкиного радиоузла (Мишка подключил трансляцию, и куранты звучали в стерео, что для деревни было технологическим прорывом уровня лунной программы).
Я встал. Бокал (шампанское; три бутылки на весь клуб, советское, сладкое, с пузырьками, которые щекотали нёбо).
— Товарищи, — сказал я.
Семьдесят пар глаз. Тишина. Даже дети перестали бегать (на секунду).
— За «Рассвет». За людей. За тех, кто далеко, — я посмотрел на Зою Маркову, которая стояла у стены с бокалом, тихая, маленькая, думающая о Кольке, — и за тех, кто вернулся.
Посмотрел на Андрея. Андрей стоял с Серёгой, в дальнем углу зала. Не улыбался. Но присутствовал. Был здесь, среди людей, на празднике, впервые за полтора года. Кузьмич стоял рядом, и его рука лежала на плече сына. Тяжёлая, большая, кузьмичёвская. Тамара рядом. Плакала. Привычно, тихо. Но на этот раз от счастья. Настоящего, без примесей.
— С Новым годом, — сказал я.
— С Новым годом! — ответили семьдесят голосов.
Чокнулись. Выпили. Зашумели. Мишкин радиоузел заиграл что-то весёлое. Дети побежали. Тётя Маруся перекрестилась (привычка). Дед Никита поднял рюмку самогона и сказал:
— Пятый Новый год без войны. Дожил.
Пятый. Дед Никита считал не от календаря, а от Победы: каждый мирный год был для него подарком. Девяносто два года. Пережил революцию, войну, голод, Сталина, Хрущёва, Брежнева. Теперь переживёт Андропова. И Черненко. И Горбачёва. Потому что дед Никита переживал всех. Это был его талант.