Привела меня Парла в тесный, забитый хламом темный чулан, и пока она не зажгла факел в настенном кольце, разглядеть его внутренности было невозможно. А при свете этот чулан показался мне — о чудо! — даже более чистым и упорядоченным, чем парадная гостиная. И чего тут только не было на полках из инвентаря и ветоши: и щетки, и тяжелые ведра, и целые рулоны грубой ткани. Невольно в душе зародились сильные сомнения, что Парла вообще когда-нибудь хоть чем-нибудь из этого богатства пользовалась по назначению.
— Здесь ты найдешь всё необходимое для большой уборки. А банная комната совсем рядом — следующая дверь по коридору, — сообщила Парла и поторопилась уйти, бросив на ходу, что ей нужно срочно готовить обед, пока не проснулся Хозяин дома. Почему-то этот таинственный хозяин представился мне в воображении таким же засаленным, грязным и вонючим, как и его кухарка. А еще я невольно задалась тревожным вопросом: а что я сама-то буду есть на обед, если кухня тут в таком состоянии?
Когда я заглянула в следующую дверь, размеры банной комнаты меня просто поразили. Была она огромная, просторная и — что было полной неожиданностью после всего увиденного — удивительно чистая. В ней приятно пахло дорогим ароматным мылом и травами, а на выложенных камнем стенах еще сохранялись блестящие капли воды, как будто банной кто-то совсем недавно пользовался. И пол в центре еще был заметно мокрый. А в больших медных чанах вода была прозрачная, как слеза, и от нее шел легкий пар — она была горячая. Сразу же, до дрожи в руках, захотелось самой наполнить глубокое корыто и окунуться туда с головой, смывая пыль дорог и подземелий. А потом долго-долго понежиться в горячей воде, пока кожа на пальцах не сморщится от тепла… Эх, мечты-мечты… На деле же мне предстояло сейчас совсем другое и точно не такое приятное занятие.
Меня с самой души воротило от одной мысли, что мне, дочери советника, придется самолично заняться уборкой чужого мусора в этом доме. Сама эта мысль казалась глубоко унизительной — почему это Я должна где-то убирать объедки, когда и в родном доме я крайне нечасто занималась чем-то подобным? Как случилось, что в одночасье стала я подневольной, бесправной служанкой? И не сломит ли это окончательно мою гордость, что уже и так вовсю страдала, смущая и без того израненную волчицу, заставляя её сильнее прежнего стремиться вырваться на волю, прочь из этой клетки?
А Вулк не соврал, в этом он оказался честен. Вид столовой меня уже не слишком удивил — как и гостиная до моей уборки, она была безбожно забардачена: повсюду валялись какие-то свитки, пустые кубки и крошки. Но сам обеденный стол был накрыт на удивление белоснежной, хрустящей скатертью, а пахло в комнате так обалденно — смесью пряных трав, печеного мяса и густого бульона, — что я едва слюной не захлебнулась от острого приступа голода. И вид сверкающей чистотой дорогой посуды, тонкого фарфора и тяжелого серебра никак не вязался у меня в голове с неряшливым, засаленным видом Парлы.