— Я вас помирю, — говорю в тишину. — Даже если вы этого не хотите.
POV Александр
Порт. Каюта Александра.
Стою перед зеркалом в гостиничном номере. Свет здесь тусклый, жёлтый, как в старых фильмах, где всё заканчивается плохо. Белая рубашка висела в полиэтилене, я купил её вчера в переходе, даже не померяв. Наверное, маловата. Плечи жмут.
Достаю из рюкзака тельняшку. Старую, выцветшую, с распущенным воротом. Точно такую же, что оставил у Веры в прошлый приезд. Она сказала, что выбросила. Врёт. Я знаю, что врёт, потому что чувствую. Такие вещи не выбрасывают. Такие вещи прячут в дальний угол шкафа, чтобы доставать ночью, когда никто не видит.
Надеваю тельняшку под рубашку. Полосы впиваются в грудь, привычные, как вторая кожа. Корабельное масло, соль, пот. Всё это давно выветрилось, но мне кажется, что пахнет. Или память так работает, дорисовывает запахи, когда нужно.
— Дурак, — бормочу в зеркало. Лицо у меня осунувшееся, глаза красные. — Зачем?
Но не снимаю. Потому что без тельняшки я не я. Потому что если сниму, то кто я тогда? Просто мужчина в белой рубашке, идущий на поминки к тёще, которая меня ненавидела. А с тельняшкой я моряк. Хоть бывший, но моряк. И Вера знает, что под этой рубашкой. Пусть знает.
Кладу в рюкзак скумбрию. Коптил её сам в прошлом рейсе, когда судно стояло в Охотском море. Старый боцман научил: пять часов на ольховых опилках, потом ещё два на воздухе, чтобы пропарилась. Получилась золотая, мягкая и с дымком. Вера любила такую. На завтрак, с чёрным хлебом, запивая чаем.
Чай. Я заварил его на борту три месяца назад. Каркаде с корицей и имбирём, как она любила. В тот самый шторм, когда мы ловили волну на левый борт, когда мачты гнулись, как спички, и я думал, что всё. Тогда я заварил этот чай. Просто чтобы было. Чтобы перед концом, я почувствовал запах её кухни. Потом шторм утих, а чай остался. Я грел его в каюте, переливал из термоса в кружку и обратно, берег как память. Глупость, конечно. Чай не хранится так долго. Он выдохся, стал терпким, почти горьким. Но Вера не заметит или заметит, но промолчит.
Взял также морскую капусту собственного засола. Тоже рейсовое. Нарезал тонкими полосками, добавил чеснока, уксуса, масла. В детстве Лизка эту капусту терпеть не могла, а Вера ела ложками, приговаривая: «В море растёт самое полезное».
Шкатулка. Та самая, из Сингапура. Деревянная, с перламутровой инкрустацией. Лежит в рюкзаке на самом дне, под скумбрией и капустой. Я так и не отдал её тогда, в суде. Вера не открыла а ушла с Олегом, даже не взглянула. А я не настоял. Побоялся и подумал: зачем? Всё уже кончено.